Да как он смеет? Как смеет этот незнакомец — чье имя, я была абсолютно уверена, не Тибби — выглядеть при свете дня еще лучше, чем я запомнила. Я уже почти убедила себя в том, что плотные бицепсы и татуировки на шее мне просто привиделись на фоне приближающегося овуляционного безумия, но нет — вот он, стоит как какой-то инстаграмный факбой в футболке с отрезанными рукавами, его проклятый пирсинг в губе поблескивает на утреннем солнце, а кепка сдвинута козырьком назад. Для здоровенных парней с милыми улыбками это было равносильно разгуливанию в нижнем белье.

Он поймал мой взгляд, улыбаясь так, словно точно знал, о чем я думаю. У него лицо вообще когда-нибудь уставало от таких улыбок?

Я думала о плане. О плане. Только о нем я и думала.

— Дамы вперед, — повторила я, потому что он всё еще улыбался, а мне нужно было чем-то себя занять.

Я расправила плечи, потрясла кистями и запрыгнула на перекладину турника. Мой хват нашел ее автоматически, потертое гладкое дерево ощущалось под ладонями привычно. Я делала это каждое утро. До того, как приходили туристы, и после того, как они уходили, а иногда и в перерывах, если клиент доводил меня до желания лезть на стену. Мы с этой перекладиной давно знали друг друга.

Я почувствовала на себе его взгляд и начала отсчет.

Первые десять подтягиваний дались легко: каждый раз подбородок четко над перекладиной, контролируемое опускание. Я слышала, как Таннер что-то сказал позади, но всё мое внимание сузилось до турника, моего дыхания и жжения, начинающегося в широчайших мышцах спины, — хорошего жжения, означающего, что я выкладываюсь.

Пятнадцать.

Восемнадцать.

Ладони вспотели, а хват начал слабеть. Спина вопила, но я выжала еще два.

Двадцать.

Я спрыгнула, мягко приземлилась и обернулась.

«Тибби» стоял, скрестив руки на груди и склонив голову, но выражение его лица изменилось. Непринужденная ухмылка никуда не делась, но под ней появилось нечто более сосредоточенное, даже пугающее, словно он прицелился в меня, и деваться мне было некуда.

— Двадцать, — услужливо объявил Таннер с барной стойки. — Это… да, весьма впечатляюще.

— Твоя очередь. — Я приподняла бровь, глядя на «Тибби».

Он отлепился от столба, на который опирался, снял ожерелье с акульим зубом, сунул его в карман и одним легким движением запрыгнул на перекладину.

Первые десять он сделал так же, как и я, — чисто и без видимых усилий.

Потом еще десять.

Его взгляд ни на секунду не отрывался от моего, пока он подтягивался снова и снова. Потом еще пять. К концу они давались уже не так легко. Его челюсти сжались, а я наблюдала за его плечами, венами на предплечьях и тем, как играла татуировка на бицепсе, с таким вниманием, которое не имело ничего общего с соревнованием.

Он спрыгнул на двадцати восьми.

Секунду мы оба молчали.

— Играем до двух побед.

— Такого не было в условиях, — протянул он, хотя в голосе не было и тени раздражения.

— Условия были пересмотрены.

— Не любишь проигрывать, да?

Он и понятия не имел.

Он изучал меня всё тем же сосредоточенным взглядом, скрытым за дерзкой игрой на публику.

— Ладно. До двух побед.

Таннер издал какой-то звук со стороны стойки. Мы оба посмотрели на него.

— Меня здесь нет, — сказал он. — Я комнатный цветок. Продолжайте.

Во втором раунде я дожала до двадцати трех. Жжение перешло из разряда «хорошего» в «усмиряющее гордыню»; в этот раз мой хват начал сдавать позиции где-то на пятнадцатом повторении, но я удержала форму, сделала двадцать три и спрыгнула, дыша тяжелее, чем мне хотелось бы ему показывать.

Он сделал двадцать три с половиной.

Повисел на самом верху последнего, едва перекинув подбородок через перекладину, удерживая положение на секунду дольше необходимого, прежде чем спрыгнуть.

— Половинные повторения не считаются. — Он ухмыльнулся, глядя на меня с песка снизу вверх.

— Еще как считаются.

— В каких это сореванованиях…

— В этих, Селена. — Он одарил меня сногсшибательным подмигиванием.

Оно прилетело куда-то в район грудины и устремилось прямиком вниз.

Соберись, Торрес. Это только ради твоей магии. План. Помни про план.

Но план полетел в тартарары в тот момент, когда я бросила ему вызов — та часть меня, которая не могла смириться с провалом в единственном деле, что у меня получалось, взбунтовалась, отказываясь сдаваться перед этим незнакомцем.

— Еще раунд. Я сделаю больше.

— Ты уже сделала сорок три. Твой хват сдает.

— С моим хватом всё отлично.

— Твоя левая рука кровоточит.

Я посмотрела вниз. Небольшая сорванная мозоль у основания безымянного пальца — из тех, что получаешь, когда переступаешь черту того, что следовало бы делать. Я сжала руку в кулак. И как он это заметил?

— Я в порядке.

Он шагнул ближе. Не резко — ровно настолько, что мне пришлось выбирать: стоять на своем или отступить.

А отступать я не собиралась.

Он наклонился, его голос прозвучал тихо, прямо над моим ухом.