— Я знаю, что по выходным ты ночуешь в том доме. На полу. Это не сон – это самоистязание.

Я ничего не отвечаю. Мне нечего сказать.

Зал после работы. Девяносто минут. Два часа, если смогу вытянуть. Я тягаю железо до тех пор, пока мышцы не начинает дрожать, пока физически не перестаю справляться с весом, пока не изматываю себя настолько, что, может быть – только может быть – сегодня я смогу закрыть глаза и не увидеть ее лица.

Родригес спрашивает, не готовлюсь ли я к каким-то соревнованиям.

— Просто поддерживаю форму, — отвечаю я.

Но он не выглядит убежденным. Он выглядит обеспокоенным. Они все так выглядят.

———

В пятницу вечером после работы я еду в Оклахому.

Когда я приезжаю, в доме темно. И холодно.

Мне плевать.

Я беру инструменты и принимаюсь за кухонные шкафы, которые собираю сам. Отмерил, отпилил, отшлифовал. Отмерил, отпилил, отшлифовал. Одни и те же движения снова и снова, пока не сдираю кожу на руках в кровь, пока не начинает ломить спину, пока не пробивает три часа ночи, а я все еще не могу перестать думать о ней.

Я забиваю гвоздь под неправильным углом. Доска трескается. Приходится начинать всю деталь заново.

На это мне тоже плевать.

Выходные проходят в тумане из древесной пыли и бессонных ночей. Я чиню перила на крыльце. Вставляю еще два окна. Заделываю дыру в полу, через которую пробрались еноты. К вечеру воскресенья мое тело разбито, руки покрыты кровавыми мозолями, а дом стал чуть меньше напоминать здание, идущее под снос.

Но от всего этого мне не становится ни на грамм легче.

На закате я выезжаю обратно в Даллас, рассчитывая время так, чтобы вернуться, когда Эмми уже ляжет спать. В квартире темно, когда я переступаю порог. И тихо.

Но на холодильнике висит новый стикер.

«Приготовила слишком много пасты. Остатки в синем контейнере, если захочешь».

Я долго изучаю записку.

Ее почерк. Округлый и жизнерадостный, даже сейчас. Даже после всего, что произошло.

Я должен выбросить эту пасту. Должен сохранять дистанцию, которую сам же и установил, стены, которые заново возвел. Я не должен есть то, что она приготовила своими руками, еду, которая напомнит мне о ней, о ее заботе и обо всем, от чего я отказался.

Я ем пасту, стоя в темноте у столешницы, и это самое вкусное из всего, что я пробовал за последние недели, и с каждым укусом я ненавижу себя еще чуточку сильнее.

———

В понедельник цикл повторяется.

Подъем в пять. Десять километров бегом. Яйца, протеиновый коктейль. Работа. Тренажерный зал. Возвращение поздно ночью. Избегание. Повторить.

Во вторник я слышу, как Эмми разговаривает по телефону с Сэйди.

— Он снова пригласил меня. Ужин в субботу.

Я закрываю дверь в свою спальню и включаю воду в душе, чтобы больше ничего не слышать.

В среду я нахожу ее резинку для волос на раковине в ванной. Я должен бы просто убрать ее. Вместо этого я прячу ее в ящик своей тумбочки, как какой-то жалкий сувенир.

В четверг Фостер прижимает меня к стенке после брифинга.

— Так больше не может продолжаться, Крю.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты ходишь, как призрак. Ты едва функционируешь. Загоняешь себя в могилу только потому, что слишком упрям, чтобы признать свою ошибку.

— Я не совершал ошибку. Я сделал выбор.

— Тупой выбор.

— Возможно. — Я собираю свои папки с документами, не глядя на него. — Но дело сделано.

— Все не обязательно должно быть…

— Она встречается с другим, Фостер. Она продолжает жить своей жизнью. И правильно делает.

— А что насчет того, что должен делать ты?

У меня нет на это ответа.

———

В пятницу вечером я загружаю свой пикап, готовясь к очередным выходным в доме, когда слышу, как открывается дверь Эмми.

Я замираю с ключами в руках.

Она принарядилась. Зеленое платье, которого я раньше не видел, волосы рассыпаны по плечам, макияж нанесен так, что ее глаза кажутся еще больше и ярче, чем обычно.

Она прекрасна.

Она собирается на встречу с ним.

— Привет, — тихо говорит Эмми.

— Привет.

Мы стоим в коридоре, в метре друг от друга, но между нами словно пролегла бездонная пропасть.

— Едешь в Оклахому? — спрашивает она.

— Да.

— Снова ремонт?

— Да.

Она медленно кивает.

— А я, эм… Я ухожу.

— Я так и понял.

Что-то мелькает на ее лице. Боль, наверное. Или, может быть, просто неловкость. Я больше не могу читать ее так же легко, как раньше, – или, может, и могу, просто не позволяю себе признать то, что вижу.

— Крю…

— Хорошего вечера, Эмми.

Я разворачиваюсь и выхожу из квартиры до того, как она успеет сказать что-то еще. До того, как я сделаю какую-нибудь глупость – например, скажу, что она потрясающе выглядит. До того, как попрошу ее никуда не уходить. До того, как упаду на колени и буду умолять дать мне еще один шанс, которого я не заслуживаю.