— Я хочу, чтобы ты признал, что совершил ошибку. Я хочу, чтобы ты перестал наказывать себя – и ее – за то, что вовсе не обязательно должно быть кончено.

— Все кончено.

— Потому что ты так решил. — Он полностью поворачивается ко мне. — Эмми не уходила, Крю. Она не просила тебя все заканчивать. Ты сам это сделал. Ты пустил все под откос до того, как у нее появился шанс…

— До того, как у нее появился шанс сделать это самой. — Слова звучат резче, чем я планировал. — Я знаю, чем это заканчивается, Фостер. Я видел этот сценарий десятки раз. Люди сближаются, они видят, что скрывается под поверхностью, и уходят. Все уходят.

— Она не все.

— Тебе-то откуда знать.

— Я знаю, что она смотрела на тебя так, словно ты для нее весь гребаный мир. Я знаю, что она изучила твои привычки, твои заскоки и твои травмы, и она не сбежала. Она осталась.

— Из-за договора.

— Да в задницу этот договор! — Фостер вскидывает руки. — Ты думаешь, она сворачивалась калачиком на том диване вместе с тобой из-за бумажки? Ты думаешь, она обнимала тебя после кошмаров из-за какого-то пункта?

Я ничего не отвечаю. Мне вообще не следовало ему об этом рассказывать.

— Теперь она встречается с другим, — наконец произношу я. — С каким-то шеф-поваром по имени Рис.

Фостер замолкает, играя желваками. Ему есть что еще сказать.

— Она живет дальше. И это хорошо. Так она и должна поступить. — Я снова беру молоток, смотрю на гвоздь, который собирался вбить. — Она заслуживает того, кто сможет дать ей то, чего она хочет. Семью, детей, полноценную жизнь. Она заслуживает того, кто не…

— Не что? Не сломан? — Голос Фостера теперь звучит мягче. — Крю. Мы все сломаны. Это не дисквалифицирующий фактор для любви. Это просто значит быть живым человеком.

— Я не просто сломан. Я… — Я с трудом подбираю слова. — Она хочет воскресные ужины, рождественские утренники и полный дом детей, устраивающих бардак. Она хочет нормальной жизни. Я не могу дать ей нормальную жизнь. Я даже не знаю, как эта нормальность выглядит.

— Значит, ты научишься. Вместе с ней.

— А если не смогу? Что, если я попытаюсь, облажаюсь и сделаю ей еще больнее, чем уже сделал? — Я качаю головой. — По крайней мере, так все чисто. Она может двигаться дальше. Найти кого-то получше.

— Кого-то вроде повара Риса?

Это имя ощущается как нож между ребрами.

— Да, — выдавливаю я. — Кого-то вроде него.

Фостер долго молчит. Затем откладывает молоток и садится на ступеньки крыльца, глядя на деревья.

— Знаешь, что я думаю? — произносит он. — Я думаю, ты так сильно боишься, что тебя бросят, что предпочитаешь уходить первым. Я думаю, ты убедил себя, что это благородно – защитить ее от самого себя, хотя на самом деле это просто трусость.

— Спасибо за поддержку.

— Я здесь не для того, чтобы поддерживать твои херовые решения. Я здесь, чтобы сказать тебе, что ты ведешь себя как полный кретин. — Он бросает на меня взгляд. — Эта девушка – лучшее, что когда-либо с тобой случалось. А ты отпустил ее, потому что слишком боялся узнать, останется ли она.

Эти слова бьют куда-то глубоко, туда, куда я старался не заглядывать.

— Слишком поздно, — отвечаю я. — Эмми уже живет дальше.

— Одно свидание – это не «живет дальше». Одно свидание – это попытка отвлечься от мудака, который разбил ей сердце. — Фостер встает, отряхивая джинсы. — Еще не слишком поздно, Крю. Но будет, если ты продолжишь прятаться здесь, строя дом, в которой никогда не будешь жить, и притворяясь, что в порядке, хотя на самом деле разваливаешься на части.

Я не отвечаю. Просто смотрю на доски под своими ногами, на вбитые мной гвозди – осязаемое доказательство работы, на которое я могу указать и сказать: это сделал я. Я это починил.

Если бы только все было так просто.

Остаток дня мы работаем в тишине. Крыльцо приобретает форму – доска за доской, гвоздь за гвоздем. Что-то целое, рождающееся из чего-то сломанного.

Какая-то часть меня хочет, чтобы с людьми все было так же просто.

Какая-то часть меня хочет вырвать из себя все прогнившие детали и заменить их чем-то новым, чем-то достойным девушки, в которую я влюбился.

Не потому, что меня кто-то заставил. Не потому, что так было положено по договору.

А потому, что она заслуживала большего, чем тот человек, которым я был. Большего, чем тот человек, которым я все еще являюсь.

Но я не умею быть кем-то другим.

И некоторые вещи, будучи однажды сломанными, невозможно починить с помощью молотка и гвоздей.

———

В ту ночь я лежу на голом полу дома – мебели пока нет, только спальный мешок и фонарь – и смотрю в потолок.

Через окна мне видны звезды. Тысячи звезд, такие яркие и четкие, какими они никогда не бывают в Далласе.

«Иногда их видно с моего балкона», – сказал я ей однажды. — «Поздно ночью, когда большая часть города спит».

Интересно, смотрит ли Эмми сейчас на небо.

Интересно, думает ли она обо мне вообще, или уже заменила меня кем-то, с кем все не так чертовски сложно.