Выключив душ, я выхожу и беру свежее полотенце, вытираясь. Дым проникает в ноздри, я оборачиваю полотенце вокруг талии и выхожу из ванной. Даллас сидит на балконе, струйка дыма поднимается от его пальцев.

Я прохожу сквозь занавески и обхожу его, облокачиваясь на перила и протягивая пальцы.

Зажав бычок, он подносит его ко мне. Они всё равно мои. Должно быть, нашёл их в моей тумбочке. Я затягиваюсь, острая боль в лёгких. Я курю всего несколько раз в год. Они давно просрочены.

Я возвращаю ему сигарету.

— Что случилось с Анной-Кэтрин? — спрашивает он.

Так вот что мы теперь делаем? Ведём дружескую беседу?

— Давай договоримся, — говорю я, выпуская дым. — Я не влюблюсь в тебя, а ты не притворяйся, что тебе есть до чего-то дело.

В моём иллюзорном мире он одержим мной, как я был одержим им.

В реальности я мог бы быть для него кем угодно.

Он опускает глаза. — Она мне нравится.

— Но ты бы использовал её. — Я кладу руки на перила позади себя, глядя на него сверху вниз. — Поверь, я знаю.

Четыре года назад мои эмоции ослепили меня. Я знаю, на что мы все способны.

— Мне жаль из-за Лив, — говорю я. — Я знаю, что это такое и чем не является. Тогда я не знал.

Его брови хмурятся, будто его раздражает, что я больше не в замешательстве насчёт нас.

Он снова протягивает мне сигарету. — Скажи это моей сестре.

Я приподнимаю бровь. Как будто я единственный, кто должен извиняться за прошлое. Придурок.

Я вдыхаю через нос, делая ещё одну затяжку, прежде чем вернуть ему сигарету, чтобы докурил. — Я не отменю комендантский час, — говорю я ему.

Мы трахнулись, но ничего не изменилось.

Он делает последнюю затяжку, глядя на меня снизу. — И ты не получишь Бэй.

Я улыбаюсь, надеясь, что он это скажет. Я с нетерпением жду возможности доказать его неправоту.

Он тушит сигарету и поднимает на меня глаза, скользя взглядом по моей груди и животу.

Его полотенце обхватывает его талию, волосы всё ещё мокрые после второго душа сегодня.

— У нас есть пара часов, — говорю я. — Можем повторить?

Его глаза встречаются с моими, улыбка изгибает его губы.

Встав, он ведёт путь обратно в спальню, зная, что всё изменится с восходом солнца. Может, стоит использовать друг друга, пока есть возможность.

17

Даллас

Я ушёл, как только он уснул. Его кровать была слишком, блядь, удобной, и я не хотел встречаться с ним при свете дня. Я увижу его, когда буду одет, в своей стихии и в доспехах, а не голым, в его доме, с Анной-Кэтрин в конце коридора.

Я почти вызвал такси, но шёл дождь, и мне всё равно нужно было проветрить голову. Идя к школе за машиной в 5:00 утра, я даже не потрудился остерегаться полиции, и даже сейчас, в машине, направляясь в Бэй, мне плевать. В груди у меня чувство, будто вода колышется взад-вперёд, и это приятно.

Голова лёгкая, усталость сладкая.

Дождь капает с моих волос и с белой футболки Каллума, которую я стащил, когда уходил. Я сильнее сжимаю руль, постоянный гул в пальцах.

Он всегда чувствовался именно так, не так ли? Плотный и мягкий, и мне просто хотелось касаться губами каждого дюйма его тела.

И я уже хочу ещё. Его член торчал из-под простыни, когда я уходил, и я не мог, блядь, в это поверить. Я хотел снова взять его в рот.

Мне следовало дать ему проснуться от минета, но лучше, чтобы он продолжал хотеть. Он не так уж сильно повзрослел, и если я продолжу правильно играть с ним, он сдастся. Он отменит грёбаный комендантский час, и я, вероятно, смогу выбить для своей семьи ещё пару услуг.

Положив локоть на дверь, я провожу рукой по волосам.

Зачем я рассказал ему о своей могиле?

И о матери?

Он знает обо мне больше, чем кто-либо.

Я имею в виду, это сработало. Я раскрылся, и он уступил мне.

Трахать его не входило в планы. Я просто видел его с Анной-Кэтрин прошлой ночью, и я видел себя, тринадцатилетнего, на лестнице.

Только он подошёл к ней, когда она плакала.

Он позаботился о ней. Он принял правильное решение, и это заставило меня захотеть...

Я качаю головой. Я не знаю.

Я хотел, чтобы ему было хорошо, потому что я знаю, каково это — стоять перед кем-то, кому больно, и я тоже ненавидел это чувство.

Это беспомощно, сбивает с толку и душит, потому что ты ждёшь следующего взрыва, проживая свою жизнь вокруг бомбы замедленного действия.

Почему мне было не всё равно, хорошо ли ему?

Я подъезжаю к дому, быстро осматривая машины, чтобы узнать, кто дома, и одновременно заставляя себя выкинуть Каллума Эймса из головы.

Это не имеет значения. Он хороший трах, так что я тоже получил от этого что-то.

Открыв дверцу, я зачёсываю волосы назад и бегу к входной двери.

В доме тихо, я смотрю вверх по лестнице, видя тёмный коридор.

Они всё ещё спят — маленькое благословение. Я не хочу сейчас разговаривать.