Но с каждой проходящей секундой я чувствую себя лучше, чем когда-либо, и сегодняшние неудачи кажутся давно минувшими. Я боялся, что уступлю ему, если он попытается соблазнить меня, но похоже, у меня всё-таки больше самоуважения. Как и подобает рыцарю Софии.

— Будь осторожен на улице, — дразню я.

Копы вернулись в участок, но они будут следить за уличными камерами.

Он застёгивает брюки и говорит: — О, я не ухожу, — он смотрит на меня. — Комендантский час не закончится ещё пять часов.

Что?

Моё лицо вытягивается, когда он подходит. — Я просто хотел надеть штаны, — дразнит он, — потому что мы будем повсюду.

И я едва успеваю поднять руки, как он хватает меня одной рукой за руку, другой за шею и бросает на деревянный пол моей спальни.

Мои рёбра болят, я выдыхаюсь, и глухой звук моего тела, ударяющегося об пол, разносится по дому.

Чёрт возьми! София...

Приподнявшись на четвереньках, я снова оказываюсь на полу — его нога на моей спине. Я переворачиваюсь, хватаю его за ногу, его волосы спадают на лоб, мышцы пресса напряжены, и я дёргаю его, издавая вой.

Он падает на пол, я вскарабкиваюсь, чтобы оседлать его, забираясь сверху.

Я бью его правой и хлещу левой. — Это та агрессия, которую ты хотел? — реву я. — А?

Я больше не грёбаный ребёнок.

Я снова бью его, но он вскидывается, сжимает волосы на моей макушке и всаживает кулак в мою челюсть раз, два, а затем снова подряд. Боль пронзает лицо, я чувствую жжение на внутренней стороне щеки.

Схватив его за шею, я толкаю его обратно на пол, прижимая, уклоняясь от его рук, хватающих меня за голову.

Он рычит, и я вижу кровь, сочащуюся из его носа, но его ногти царапают мою грудь, и я рычу.

Как только я ослабляю хватку, он переворачивает нас, всаживая кулак прямо мне в живот.

Воздух вылетает из меня, боль разливается по животу.

— Ты уволишь меня за это, как соплячка? — кричит он. — А?

Я выдавливаю смех, пытаясь сбросить его. — «Уволишь»? Ты всё ещё не понимаешь, да?

Моя кровь кипит, но всё в животе — в голове — чувствуется лёгким, будто я лечу по петле американских горок. Он трётся об меня, пока мы боремся, и в горле зарождается что-то глубокое. Жажда.

Я всё ещё хочу его.

— О, я понимаю. — Он бьёт меня так сильно, что моя голова поворачивается. — Ты всё ещё грёбаный кусок дерьма, который связывается только с теми, у кого меньше денег, меньше связей и меньше власти.

Он хватает мои руки.

— Потому что папочка втаптывает тебя в грязь ежедневно, — цедит он, — и ты выбираешь только те драки, которые можешь выиграть, чтобы чувствовать себя настоящим мужчиной!

Кусок дерьма...

Я кричу, снова переворачивая нас, прижимая предплечье к его горлу, оседлав его. — Меньше денег? — рявкаю я. — Меньше власти? Мы всё ещё размахиваем этой иллюзией? — Садясь, я даю пощёчину его красивому лицу. — Мейкон не тратит деньги так, чтобы привлекать внимание IRS, но они есть! Откуда они берутся?

Я снова даю ему пощёчину.

— От настоящих мужчин, — отвечает он, тяжело дыша.

Я бью. — Откуда?

— От лучших мужчин.

Чёрт возьми.

— Откуда? — цежу я в лицо.

Но этот сукин сын на самом деле смеётся, будто всё это так весело, и у него уже не появляются синяки на щеках. — Я унесу это в могилу, — дразнит он.

Я замираю, выбор слов кажется мне странным. Могила...

Он бросается, перекидывая меня, и я падаю на пол. Вскочив на ноги, я вижу, как он прыгает на свои, и я бросаюсь на него.

Он падает на кровать, и я чувствую пот, стекающий по спине, когда хватаю его за руки.

— Я уже купил её, знаешь? — говорит он мне, отталкивая мои руки. — Мою могилу?

Я борюсь, целясь в его горло, и требуется мгновение, чтобы осознать, что он говорит.

Он договорился о своём захоронении?

Уже?

Я не знаю, наконец ли я схватил его или он просто перестал бороться, но прежде чем я осознаю, мои пальцы уже на его шее. Он сжимает мою руку обеими руками, но не отталкивает.

Я не сжимаю.

Он выбрал место для своей могилы? Зачем ему это?

Как он мог? Он точно знает, что никогда не покинет Саноа Бэй? Никогда не будет рядом с тем, с кем хочет лежать?

Никогда не будет детей, которые изменят его жизнь?

Как будто он уже решил, чем всё закончится.

Я не могу сглотнуть, горло слишком сжалось.

— Такие парни, как я, просто превращаются в жалких старых ублюдков, — шепчет он. — Ты не думаешь, что я знаю, что не доживу до старости?

О чём он, блядь, говорит?

И мысль, что он не считает себя мужчиной в двадцать пять лет...

По крайней мере, он осознаёт свои недостатки.

Он продолжает: — Возможно, однажды я напьюсь на лодке во время рыбалки, упаду за борт и утону. — Его кадык движется вверх-вниз под моей рукой. — Может быть, это будет авария на мотоцикле. Может быть, я пересплю не с той женщиной, и её муж меня застрелит.