— Хорошего вечера, — говорю я ему на ходу. — Думаю, вечеринка на этот раз будет в Сент-Кармене.

Я замечаю, как дёргается его бровь, пока до него доходит смысл моих слов, но всё он узнает сегодня вечером.

6

Даллас

Думаю, вечеринка на этот раз будет в Сент-Кармене?

Что, чёрт возьми, это значило?

Он что, считает символичным — или ещё каким-то дерьмом — сказать почти то же самое, что я сказал ему, когда годами ранее бросил ему вызов приехать в Саноа-Бэй?

И какого хрена…

Почему я это помню?

У него нет реальной власти. Им нужны наши работники, и, признаёт он это или нет, он хочет, чтобы я был у него на пути. Он знает, что мне не составило бы труда собраться и исчезнуть. Мне не плевать на семью, но они справятся и без меня. Хочет ли он, чтобы я уехал? Мне, честно говоря, всё равно.

Я задвигаю ногой последнюю парту, ставя её на место.

Лучше бы ему отступить.

Ему и Министерству.

Я хожу по комнате и задуваю свечи Анны-Кэтрин. Мы зажгли их, когда мигнуло электричество, а когда свет вернулся, просто оставили огонь гореть. Мне нужно было больше света — были дела на компьютере, — но она казалась такой довольной, рисуя в этом полумраке. Я отложил важную работу и занялся другим, и мы оба двигались в тишине.

Я никогда не хотел, чтобы она была здесь. Сестра Каллума неизбежно привела бы его, и, хотя перспектива получить способ донимать его и пробудила во мне интерес, отвлекаться мне не хотелось.

Но её мать была волонтёром в школе, представляя своего мужа как выпускника, хотя сама им не была. Она организовывала мероприятия для спонсоров, бронировала поездки для старшеклассников и помогала с набором, и, поскольку ей не хотелось оставлять дочь одну дома, Анна-Кэтрин приезжала с матерью. Она выполняла поручения для офиса, помогала с буфетом на играх и оформляла доски объявлений — не только для учителей, но и в коридорах и приёмной.

В прошлом году, когда я начал преподавать, она однажды нашла мой кабинет и стала проводить здесь почти всё время. Не знаю почему. Наверное, потому что я позволяю ей делать всё, что она хочет. Положено ли ей рисовать на окнах? Наверное, нет, но я не против, и вряд ли кто-то что-то скажет — из-за её семьи.

Я так и не узнал, что с ней случилось. Ни у кого не спрашивал. Я видел её в Сент-Кармене, пока рос. Она всегда вела себя как её ровесницы, и ничто не вызывало подозрений, пока однажды, когда ей было около шестнадцати, её поведение, как говорят, не откатилось к детскому.

И было очевидно, что имя София она больше слышать не хочет.

Я не хочу знать, через что она прошла, потому что не я буду её чинить. Эта комната — её убежище, и, может, я мудак, но она выглядит вполне счастливой. Пока ей позволяют быть собой и называют её Анной-Кэтрин.

Её сводный брат не любит использовать её новое имя, но…

Признаю, с ним она была терпеливее, чем с другими. Она бы не держала его за руку, если бы считала его угрозой, и только поэтому я не поставил его на место, когда он на неё рявкнул. Если она ему доверяет, я не хочу лишать её этого дома.

Засовываю ноутбук в сумку, вешаю её через плечо и проверяю окна: не заливает ли дождь. По стеклу стекают струи, тучи висят низко и плотно, отчего кажется, будто уже ночь, но всего четыре часа.

Раздаются шаги, и я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как в мой класс входят Айрон и Трейс. По небу вспыхивает молния, за ней следует гром.

— Готов? — спрашивает Айрон.

— У меня своя машина. — Я задвигаю стул. — А вы что здесь делаете?

Будто я не знаю. Большинство учителей здесь — женщины. Надеются поглазеть.

Но Айрон объясняет:

— Ужин готов. Крисджен приготовила.

Ну да. Будто её вариации на родительские рецепты стоят того, чтобы спешить домой.

Хотя, на самом деле, с помощью Мариэтты она продвинулась. И приятно, что дома теперь чаще едят по-настоящему. Не уверен, что готов сказать ей это, впрочем.

Но я знаю, почему их послали сопровождать меня.

— Мэйкон не верит, что я приеду вовремя, — заявляю я.

— Ну, типа того, — щебечет Трейс, роясь в книгах на моём столе.

Сегодня ночью мы перевозим два грузовика спиртного. У меня ещё часы до того, как нужно быть дома, поскольку мы ждём, пока большая часть города уляжется спать.

Трейс поднимает «Секс в античности».

— Это что за хрень?

Я забираю книгу и засовываю обратно в низ стопки.

— Исследование, — бормочу я.

Я ещё решаю, можно ли позволять студентам брать её. Это научный текст, не порнография, но есть откровенные фрагменты.

— О, я понял. — Айрон смотрит на меня так, будто только что раскрыл мой секрет. — Тогда сексуальность строилась скорее на ролях, а не на гендере. Один был пассивным, другой — доминирующим…

— Секс был про власть, — говорю я, выводя всех из класса. — Римские граждане мужского пола не могли быть в пассивной роли. Быть тем, кого проникают, считалось позорным.