Подхожу сзади и скольжу взглядом по его волосам и вниз по шее. Едва сдерживаю улыбку от этой демонстрации храбрости — позволить мне подойти так близко. Как легко было бы его толкнуть.

Вместо этого я давлю соблазн и опускаюсь на колени, обрывая мёртвые листья и мусор в большом сером горшке.

Повернув голову, он смотрит вниз.

— Ты ведь подписал соглашение о неразглашении, когда устраивался на эту работу?

И о чём бы мне рассказывать? О распитии спиртного несовершеннолетними? О том, что отец обращается с ним как с дерьмом? О ссорах его родителей?

Или, может, что-то о его сводной сестре. Да, точно.

— Если бы я собирался болтать, — говорю я, продолжая своё дело, — ты бы уже знал. Это был бы совсем другой разговор.

— Какой же?

Поднявшись, я сую все листья в карман и сокращаю расстояние между нами на дюйм. Потом ещё на два.

— Ты боишься нас? — спрашиваю я.

Его брови сходятся, но он не отвечает.

Я выпрямляюсь, и мой нос оказывается чуть выше его.

— Ты боишься меня?

Он снова молчит.

— Я не хочу, чтобы ты боялся, — говорю я ему.

Насколько это было бы скучно. Я хочу, чтобы он попробовал. Ну же.

Его грудь вздымается от тяжёлого дыхания, проходит мгновение, потом ещё несколько, и я не знаю, что делать, потому что возможностей слишком много. Я мог бы заставить его истечь кровью или заставить его…

Он внезапно выбрасывает руку и хватает меня за шею, прижимая к перилам балкона и скаля зубы.

Мне нужна секунда, чтобы перевести дыхание, пока перила впиваются в задницу.

— Я прямо сейчас могу делать всё, что захочу, — шепчет он, глядя на меня снизу вверх, — и мне за это ничего не будет. Такова твоя реальность.

Я стараюсь не рассмеяться: пульс разгоняется так, что это чертовски приятно. Внутри всё тёплое — сердце, руки, кровь в венах, — но по коже всё равно бегут мурашки. Никто никогда не сжимал руку на моей шее, но в этом есть что-то интимное. Его хватка недостаточно сильна, чтобы причинить боль, — лишь удержать.

— Может быть, — выдыхаю я. — Но когда я однажды буду стричь твой грёбаный газон, я ничего не подпишу. — Я подаюсь вперёд, навстречу его руке, приближая наши лица, и шепчу: — Но ты всё равно меня наймёшь. — И улыбаюсь. — Даже несмотря на то, что боишься меня.

Потому что тебе нравится на меня смотреть, не так ли? Даже драгоценная Комната Вульфа этих богатых ублюдков не занимает его мысли так, как уже занимаю я.

Я сбиваю его руку, и его яростный взгляд встречает моё веселье. Что, блядь, он сделает?

По небу прокатывается гром, ветер подхватывает пальмы на его балконе.

— Дождь близко. — Я возвращаюсь в спальню, бросая вызов, если он, чёрт возьми, осмелится его принять. — В Саноа-Бэй сегодня будет жарко.

Уходя, я, честно говоря, не верю, что он придёт. Он из тех, кто смел только на своей территории.

5

Каллум

Лучше бы я никогда сюда не приезжал.

Хотя нет, я рад, что приехал. То лето я не променял бы ни на что.

Саноа-Бэй всегда был полной противоположностью всему, из чего состоял Сент-Кармен. Мы были ухоженными — они дикими. Мы — яркими и новыми, они — древними и обветшалыми. Мы строились вверх, а они разваливались.

Мы процветали — они выживали.

Я смотрю в окно, вбирая взглядом яркие дома на сваях, тёмные заросшие леса за ними и то, как свет мерцает сквозь полосы дождя на стёклах «Кадиллака».

Даже облака здесь будто висят ниже.

Как только мой отец уедет сегодня вечером, начнётся веселье. Не могу дождаться.

Я наполняю лёгкие, смакуя запах, который до Сент-Кармена толком не долетает. Конечно, у нас там всё остальное пахнет хорошо. Дома, отели, рестораны, люди…

Но здесь пахнет воздухом. Океаном, землёй, пальмами и потом… Он запирает меня в комнате с протекающей крышей и скрипучей кроватью, где я не мог думать и где мне никогда не было так чертовски хорошо.

— Помнишь, когда мы в последний раз были здесь вместе? — спрашивает Майло.

Он и Джером сидят напротив нас с Винсентом: наш водитель везёт нас в Саноа-Бэй осмотреться и посмотреть, что изменилось с тех пор, как мы уехали в колледж.

Я смотрю в окно, помню, но мне всё равно. Мы тогда были с Клэй Коллинз и Крисджен Конрой, украли флаг семинолов, и всё, чего я хотел, — чтобы все ушли. К тому времени я уже катился вниз по спирали, из которой не мог выбраться.

— Зато я помню самый первый раз, — говорю я вместо этого. — Вот это была ночка.

Разумеется, я бывал в Саноа-Бэй и раньше — на пляже, на вечеринках у маяка, за лаймовым пирогом у Мариэтты… Но той ночью, во время летнего шторма, когда Даллас Йегер бросил мне свой первый вызов, мы впервые приехали сюда за настоящим весельем.

— Я даже не помню, где спал той ночью, — шутит Майло.