— Тогда забудь про свои грёбаные благотворительности, — рявкает он, — и займись обновлением бассейна и патио этой зимой. Как тебе такое? Ты должна постоянно обновлять декор, чтобы не отставать от моды, Ава. Как только у всех остальных дома станут такими же, как наш, — сделаешь ремонт снова. Ясно?

Его снисходительный тон вызывает у меня желание вколотить его в болотную жижу.

И это при том, что мне нравится их бассейн.

Хлопает дверь, затем закрывается ящик. Я не теряю больше ни секунды. Подхватываю шланг и несу к тачке, стараясь не попадаться Арми, который собирает садовые инструменты.

Снова бросаю взгляд на Каллума Эймса, но он уже переключился на девушку рядом. Однако тело его всё ещё повёрнуто ко мне, будто следует за мной.

— Помнишь, что это? — раздаётся мужской голос.

Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как отец Каллума, Гаррет Эймс, выходит на палубу у бассейна.

Он подхватывает с травы футбольный мяч и запускает им в сына наверху. При этом не останавливается и не оборачивается посмотреть, как Каллум ловит мяч в самый последний миг, прежде чем тот влетит ему в лицо.

Разговоры у бассейна затихают, и я украдкой замечаю сжатые губы Каллума и напряжённые плечи. Он стискивает челюсть и отшвыривает мяч за спину, будто тот обжёг ему руку.

Я не качаю головой и не улыбаюсь, но мне хочется. Богатых мальчиков тоже держат за дерьмо, и я рад, что он знает: я это знаю. Каждый из этих грёбаных людей думает, что все вокруг хотят быть ими, но заработать деньги может кто угодно. Кто угодно может купить такую жизнь. Они не катаются на дорогих машинах, не заводят дружбу с нужными людьми и не поступают в лучшие университеты, потому что сами так хотят. Они делают это, потому что у них нет выбора. Это не свобода.

Гаррет Эймс бродит по лужайке, разговаривая по телефону, и я уже собираюсь уходить и забирать остальное наше барахло, когда вижу, как к нему подскакивает его пятнадцатилетняя падчерица.

На ней раздельный купальник, как и на остальных девушках, но с жёлтыми цветочками, а на голове — подходящая лента, убирающая пряди с лица. Не знаю, почему это цепляет мой взгляд. Просто выглядит странно. Как наряд для фетиша, что ли.

— Папочка? — Она сияет, глядя на него снизу вверх. — Можно мы одолжим водителя сегодня вечером? Хотим съездить за мороженым.

Он поворачивается, держа телефон у уха, и улыбается ей.

— Мороженое… — произносит он так, будто не верит, но всё равно позволит ей всё, что она захочет.

В отличие от Каллума, которым он по какой-то причине недоволен.

Она подходит ближе, и мне не слышно, о чём они говорят, но потом его рука касается её волос и медленно скользит вниз по руке.

Я замираю.

Он не трогает ничего неприличного, но это…

Это грёбаная ласка. Я один это вижу?

Оглядываюсь: все в бассейнах погружены в свои дела, а потом перевожу взгляд на Каллума.

Девушка рядом с ним исчезла, и он смотрит, как его отец и сводная сестра разговаривают и улыбаются друг другу.

Затем он переводит взгляд на меня. Между нами футов двадцать, и теперь я различаю его глаза цвета полуночной синевы. Тёмно-русые волосы уже выгорели на солнце и лежат на лбу, всё ещё влажные после плавания, и не думаю, что с такого расстояния он может понять, смотрю ли я на его лицо, шею, руки или живот. Хорошее тело. Интересно, умеет ли он им пользоваться.

Снова перевожу взгляд на отца с дочерью: она вприпрыжку убегает к подругам, а он возвращается к звонку, и больше ничто не говорит о странности между ними. Может, она просто папина дочка?

Я снова поднимаю глаза на золотого мальчика, и в голову приходит идея. Он пялится на меня уже десять минут. Если он останется со мной наедине, возможно, ему захочется рассмотреть поближе.

Я киваю на горшок с пальмой у него на балконе.

— Хочешь, приведу в порядок это растение, прежде чем уйти? — спрашиваю я.

Он держит мой взгляд несколько секунд.

— Поднимайся, — говорит он.

Вхожу через одну из патио-дверей и иду по белому коридору, где повсюду мрамор и золотая отделка. Золотые зеркала, золотые рамы, золотые безделушки. Полы блестят, а когда я подхожу к лестнице справа, то смотрю вверх на второй и третий этажи, представляя гарантированную смерть для любого, кто упадёт. Всё чистое, яркое и твёрдое, и на секунду я становлюсь чуть снисходительнее к Мэйкону и Арми. У нас дома на мебель можно было садиться, и ничто никогда не казалось холодным.

Насколько красивее стало бы это место, если бы я заставил богатого мальчика умолять в нём.

Я нахожу дорогу наверх, прохожу мимо фотографий на стенах — его семья и женщина, похожая на него. Но, в отличие от снимков моей матери, её улыбки кажутся настоящими.

Войдя в спальню, прохожу по короткому коридорчику и оказываюсь в большом пространстве, похожем на гостиничный номер. Девушка, которую я видел раньше, лежит, опершись на локти, на его кровати, всё ещё в купальнике; здесь также комод, стол и отдельная ванная.

Его я нахожу за раздвижными дверями справа: он всё ещё стоит на балконе.