Все посмеиваются, Майло кривит губы. Он знает, что это правда. Скоро он и сам всё узнает, но мне не нужно, чтобы он сегодня распускал язык, как только внимание начнёт подпитывать его самомнение.

Водитель открывает нам дверь.

— И ты никуда не уедешь, — говорю я Майло, выбираясь из машины.

У Йегеров в Саноа-Бэй целая армия, и мне тоже нужна своя.

Подхожу к стальной коричневой двери с обычной круглой ручкой, которая выглядит как любая дверь любого технического здания, открываю её и веду группу вниз по тёмной лестнице. Ступени покрывает тёмный ковёр, маленькие лампы-свечи горят на фоне чёрных стен, и я слышу, как дверь захлопывается позади, когда останавливаюсь у входа внизу лестницы.

Откидываю крышку кодовой панели, ввожу десятизначный пароль и прикладываю большой палец к сканеру. Любая пара из Сент-Кармен, вносящая ежегодный членский взнос клуба — успешная оплата которого просто доказывает, что ты принадлежишь к этому кругу, — имеет доступ в Комнату Вульфа. За небольшую доплату взрослые сыновья от двадцати одного года тоже могут быть допущены, если родители позволят. Дочери — официально нет. Пока не станут жёнами.

Но неофициально? Это совсем другая история. Я снова захлопываю крышку и кручу шеей до хруста.

Дверь открывается.

Молодая женщина в обтягивающем чёрном платье без рукавов с идеально прямыми каштановыми волосами улыбается нам:

— Добрый вечер, джентльмены.

Мы проходим в прихожую: справа небольшой круглый столик, в центре — поднос с графином и бокалами. Вдоль стен — полки и мониторы, а фальшивый камин наполняет комнату холодным свечением без тепла.

— Принять у вас пиджаки? — спрашивает она.

Подходит ещё одна девушка, и Майло с Винсентом снимают пиджаки, передавая их женщинам. Из комнаты отходят четыре двери, но я смотрю только на ту, что впереди.

— Каков выбор сегодня? — спрашивает Майло.

Мэй, рыжеволосая, бросает ему улыбку через плечо, вешая его пиджак.

— Некоторые отложили свои летние поездки только ради того, чтобы поприветствовать вас, молодые люди, дома.

— О-о-о, — Майло едва не подпрыгивает на месте.

Последний раз мы были в этой комнате вместе четыре года назад. В нашем распоряжении была сестра Далласа, и Даллас думал, что той ночью преподаст мне урок.

Тонкий шрам, словно грёбаная слеза, вытекающая из моего левого глаза длиной в дюйм, покалывает.

В ту ночь я тоже начал играть в шахматы.

Преодолев расстояние до двери впереди, я открываю её, и, когда мы с друзьями входим, наружу вырывается музыка.

Прихожая закрывается, и нас поглощает тьма: по всему клубу светятся синие, фиолетовые и розовые огни. В воздухе разливается «Enemy», смех, возгласы и стоны едва слышны за музыкой. Стены обрамлены нишами, в каждой — маленький столик и мягкие скамьи, но света нет. Чуть больше уединения для тех, кто это предпочитает.

Майло отходит к краю одной из трёх платформ, расставленных по залу: на каждой шест и женщина с руками, связанными над головой. Обычно это жёны, позволяющие смотреть, но не трогать. Пока не решат, что готовы.

Повсюду диваны, заполненные парочками: пьют, смеются, болтают, а другие занимаются сексом на виду. Две женщины — одну из них я узнаю, это доктор Эйнсли — едет на другой женщине на чёрном бархатном диване, пока мужья наблюдают.

Джером тоже отходит, поглаживая по лицу чью-то новую молодую жену, а я прохожу мимо стола, за которым мужчине явно делает минет какая-то невидимая женщина — или мужчина, — спрятавшаяся под столом, где он сидит.

Вокруг дивана в одной из ниш толпятся мужчины, наблюдая, как миссис Тейлор мастурбирует дилдо.

Некоторые носят маски — кукольные лица и карнавальные популярны, — но это для стеснительных. В конце концов, гораздо интереснее знать, кого ты трахаешь. От этого встречи в церкви или на дне рождения твоего ребёнка становятся куда пикантнее.

К тому времени, как я замечаю отца, все уже разбрелись, а Майло занят тем, что вылизывает официантку, которая, уверен, не впервые уступает требованиям, выходящим за рамки её должностных обязанностей. Ему нравится именно подчинять её.

Я скольжу на скамью напротив отца в нише с идеальным видом на Митчелла Кенмонта: жена его сына сидит на нём верхом, задом наперёд, в позе наездницы. Она в маске, но он должен знать, что это она. Ни у кого нет таких рыжих волос — длинным густым покрывалом до самого зада. Но если это когда-нибудь всплывёт, у него будет правдоподобное отрицание.

Повернувшись к отцу, я смотрю, как он постукивает по двум планшетам, закреплённым на подставках, будто это мониторы, а здесь его рабочий стол.

Он отпивает глоток.

— Как ты можешь работать здесь? — спрашиваю я.

Воздух здесь, кажется, больше наполнен маслом для тела и искусственным туманом, чем кислородом, так что вряд ли он сохраняет ясную голову.

— Это называется дисциплина, — отвечает он, не отрывая глаз от экранов. — Успешный мужчина должен уметь сосредоточиться где угодно.