Я сжимаю зубы, ярость течёт по моей крови, но мой пульс бьётся так, как не бился в постели миссис Колдуэлл час назад. Внезапно я не знаю, что ожидал после лет подготовки к его возвращению, но я так рад, что мы не собираемся играть в вежливость.

Каллум продолжает:

— Но его самая большая ошибка была в том, что он попытался уйти. — Его горячее дыхание касается моей кожи. — Никто не уходит от Нерона.

Я не могу сдержать лёгкой улыбки.

— Ты когда-нибудь видел настоящую скульптуру в Мадриде? — спрашивает он меня.

Я снова сжимаю челюсть. Он знал, что это за скульптура, когда, блядь, спрашивал.

— Художник так и не создал окончательную версию, — говорит он мне. — Это была гипсовая модель. Красивая, правда. Настоящий урок передачи целых отношений в одной отливке... языка тела.

Мой взгляд инстинктивно падает на его пальцы, обхватывающие мои запястья.

Целые отношения...

— Это не имеет отношения к воспитанию или природе, Даллас, — дразнит он меня. — Сенека дал миру Нерона. Марк Аврелий выпустил Коммода. Великий царь Давид и его нечестивое потомство. — Его губы касаются моего уха. — Великие люди рождают худших сыновей — и учеников — потому что если они не могут выбраться из тени своего учителя, им придётся превзойти его в ужасах.

И к моему грёбаному отвращению, по моим рукам пробегают мурашки.

Я не великий человек.

И я научил тебя не всему, что знаю, мелкий засранец.

Он вдыхает через нос, втягивая мой запах.

— Рад тебя видеть.

Отпустив меня, он обходит мой стол, засовывая одну руку в карман, пока уходит.

Но перед уходом я окликаю его:

— Нерон, возможно, приказал Сенеке покончить с собой, — предупреждаю я, — но ему потребовалось много усилий, чтобы умереть.

Каллум оборачивается через плечо, и дежавю бьёт меня в грудь, заставляя дрогнуть.

Вместо того чтобы парировать новой угрозой, он просто улыбается. Широко, белые зубы сверкают, как у радостного ребёнка в кондитерской.

И Нерон пережил своего учителя ненадолго.

— Я никогда не думал, что твоего отца будет легче заставить страдать, — дразню я.

Его глаза танцуют.

— Но, Даллас... — шепчет он. — Отца Нерона не было рядом, чтобы остановить его.

Мои лёгкие сжимаются, в них поступает недостаточно воздуха. Отец Нерона умер, когда он был ребёнком, и он убил свою мать. Мать Каллума умерла, когда он был ребёнком, и...

Я сглатываю ком в горле. У него планы, которые не ограничиваются мной.

Каллум уходит, его команда исчезает вместе с ним, и я хватаю свою кофейную чашку, выливая виски в мусорное ведро.

Мне понадобится ясная голова.

Посмотрим, чему ты научился, Каллум Эймс.

2

Каллум

Воротник липнет к шее, галстук затягивается всё туже. Хочется ослабить его, расстегнуть верхнюю пуговицу, но они подумают, что я раздражён из-за него, а не из-за жары.

Слишком чертовски жарко. Я мог бы просто дождаться осени. Провести заслуженное время за границей после всего, через что я прошёл за последние четыре года, но я своё отбыл — ждал, когда снова встречусь с ним лицом к лицу.

К тому же… если половина города ещё не разъехалась, то скоро разъедется. Мэр уже укатил в свой летний дом в Мэне, и полиция тоже будет по очереди уходить в отпуска. Идеально. Все эти пустые особняки Сент-Кармен… Для Болотных Крыс это будет слишком большим соблазном. Так было всегда.

Мне плевать, насколько они организовались: замостили свои грунтовые дороги, построили школу, пробились в приличные профессии. Они всё равно Шестёрка Тристы. Отбросы Акселя и Тристы Йегер.

Преступники. Смутьяны.

— Он кажется более сдержанным, чем я помню, — задумчиво произносит Майло.

Он встречается со мной взглядом с противоположного сиденья городского автомобиля, и я замечаю шрам, который Клэй Коллинз оставил на его лице в старшей школе. Гораздо длиннее и толще того, что достался мне той же ночью.

Я никогда не рассказывал друзьям о своём прошлом с Далласом, но тем летом в старшей школе — в течение одного месяца — я и не особо старался скрывать, что провожу с ним время. Я знал, куда иду все те ночи и в тот дождливый день, и никто меня не останавливал.

Но прелесть богатых друзей в том, что они обязаны хранить твои секреты, если ждут того же для себя.

Джером вздыхает рядом с ним.

— Нет, просто он стал мудрее. Мужчина знает, что для удовольствий есть время и место. Когда-нибудь поймёшь.

Майло усмехается:

— Иди ты.

Джером Уотсон более чем на десять лет старше нас, но у него по-прежнему нет ни жены, ни детей, так что он вписывается в компанию холостяков.

Все мы сидим на задних сиденьях: Винсент и я — спиной к водителю, который плавно ведёт машину через город, прочь от школы и вверх к Фокс-Хиллу. Почти час ночи, но мы далеко не опоздали.

Отвернувшись к окну, я вцепляюсь пальцами в штанину, чувствуя, как сердце бьётся о грудную клетку.

Руки гудят и не перестают с тех пор, как я к нему прикоснулся. Я всё ещё чувствую, как мои пальцы смыкаются на его запястьях, и вспоминаю время, когда всё было наоборот.