– Не знаю. – Она тронула чашку. – Двадцать лет прошло. Глупо как-то.

– Больше двадцати, – поправила Стерхова.

– Ты посчитала?

– Это было нетрудно.

Ответ был коротким и жестким, но Анна ничего не добавила.

Артемьева провела пальцем по краю чашки.

– Я в Москве. Если тебе интересно. Живу на Воздвиженке. Муж, взрослая дочь. Нормальная жизнь. – Она говорила чуть быстрее, чем нужно. Заранее выкладывала все, что имела и успела построить за эти годы. Потом добавила: – Не подумай, я не хвастаюсь.

Стерхова и не думала.

Катя поправила край рукава. На ее пальце блеснуло тонкое кольцо с небольшим камнем.

– Жизнь сложилась, – повторила она, будто убеждая в этом не только Анну, но и себя.

– Я ни о чем не спрашивала, – заметила Стерхова.

– Знаю. – Артемьева усмехнулась. – Скажу сразу: я не с Ричи. Мы тогда с ним быстро разбежались.

Имя Ричи прозвучало не к месту. Как вещь, которую уронили и сделали вид, что так и надо.

– После гибели Вали? – спросила Анна.

– После всего. – Катя снова взялась за чашку, ее рука дрогнула, и кофе вылился на блюдце. Она отставила чашку и вытерла пальцы салфеткой. – Так уж вышло. Совсем не сошлись характерами.

Стерхова смотрела на нее. Не в глаза, а чуть выше, в переносицу – так было проще держать дистанцию.

– Зачем ты меня искала?

Катя сжала в руке салфетку.

– Не хотела тебе звонить. Правда, Ань. Но после того, как ко мне пришла Ирина Михайловна, я поняла, что нам надо встретиться.

Она говорила тихо, словно боялась, что их услышат.

– Белецкая пришла в воскресенье утром. К нам домой. Представляешь? Мы с мужем завтракали. И вдруг звонок в дверь.

Анна опустила глаза. Достала телефон и положила на стол экраном вверх. Потом придвинула ближе, хотя он никому не мешал.

– Зачем она приходила?

– Разговор был коротким. – Артемьева запнулась и тяжело сглотнула. – Мать Вали сказала: «Я не спрашиваю, почему вы тогда соврали. Я спрашиваю, как вышло, что мой сын остался один?»

Эти слова повисли в воздухе между ними. Стерхова слышала, как шипит кофемашина. Кто-то рассмеялся у входа. За окном проехал автомобиль.

– Что ты ответила?

– Я испугалась.

Анна посмотрела в окно, на школьный забор. Не как на место из прошлого, а как на ориентир: от школы до лодочной, от лодочной до берега, от берега до воды. Маршрут проложился сам.

Она перевела взгляд на Артемьеву.

– Вы действительно соврали?

Катя возмущенно привстала:

– Ну, что ты!

– За себя говоришь или за всех? – спросила Стерхова, не повысив голоса.

– Лично я сказала следователю правду!

Слово «лично» отделилось от остальных – точное, лишнее, неслучайное.

Анна машинально сдвинула телефон.

– Правду? – тихо переспросила она. – Когда я уехала с лодочной станции, вас оставалось четверо. Потом туда возвратился Ричи. Как Валька мог остаться один?

Артемьева дернула плечом.

– Не помню! Я за ним не следила.

– Это не ответ.

– Тебе нужен ответ? Хочешь, чтобы все снова началось?

Анна молчала.

– Ты тогда уехала, – Катя продолжила тише, но в голосе прорезалась звенящая нота. – Уехала, поступила, стала кем стала. А мы остались здесь. С родителями, с участковым, с похоронами и разговорами во дворе. Потом как-то жили. Плохо ли, хорошо – но жили.

Она провела ладонью по столу, будто стирая незримую надпись.

– Мой муж не знает и половины этой истории. Тем более дочь.

– Стоп, – отрезала Стерхова.

Голос был резким, сухим, служебным. Не тем, которым разговаривают с бывшей одноклассницей.

Артемьева посмотрела на нее удивленно.

– Что значит «стоп»?

– Я не имею права тебя расспрашивать.

Катя с горечью усмехнулась.

– Я пришла не на допрос, а к подруге.

– Это не имеет значения, – сказала Анна.

Артемьева встала. Ремешок сумки зацепился за стул, она дернула слишком резко и стул заскрипел по полу.

– Зря я это затеяла. Не нужно было встречаться. – Артемьева накинула ремешок на плечо. – Забудь, что я тебе звонила.

Стерхова покачала головой.

– Не получится.

Катя замерла.

– Почему?

Анна подняла на нее глаза. В них не было ничего, кроме ровной, холодной определенности, которая возникает, когда решение принято.

– Потому что ты сказала: «лично я».

Лицо Артемьевой дрогнуло, плечи опустились. Она поняла, что сама открыла не ту дверь. Хотела что-то сказать, но не сказала. Развернулась и пошла к выходу.

Звякнул колокольчик, дверь за ней закрылась.

Стерхова посмотрела на кофейную чашку, потом на смятую салфетку. Сидела неподвижно, чувствуя внутренний холод, тот особенный, служебный, который появлялся, когда собеседник становился процессуальной фигурой.

Артемьева позвонила не из страха перед прошлым. Она защищала настоящее.