Всё здесь дышит порядком, функциональностью. Я чувствую себя здесь слишком неуклюжей и неуместной.

Снова перевожу взгляд на Адама Аркадьевича. Он не смотрит на меня — он ждёт ответа, поигрывая ручкой в пальцах.

Его кабинет говорит о нём больше, чем он сам готов был бы показать. Всё по делу. Всё под контролем. Никаких слабостей.

И почему же он одинок в свои годы? У меня включается женское любопытство и желание разгадать эту тайну. Он несчастно влюблён? Или в прошлом его кто-то жестоко отверг?

— Люба, — недовольно вздыхает Адам Аркадьевич, — вернись в реальность.

Вот теперь он смотрит на меня. Ручка в пальцах замирает. Я понимаю, что он теряет терпение.

— Я не уверена, что мои сыновья поймут, чего мы хотим от них…

— Ясно, — Адам Аркадьевич откладывает ручку, отталкивается от стола и делает шаг ко мне. — Тогда я с ними переговорю и объясню, что мне от них нужно.

— Вы?

— Да, — Адам Аркадьевич пожимает плечами и официально заявляет, — устрой нам встречу.

Он говорит будто не о пятилетках, а о возможных партнёрах по бизнесу или выгодных инвесторах.

Какой же он странный.

— Тогда я Стёпу и Федю завтра утром приведу, — предлагаю я. — В девять часов. В переговорную.

Чует моё сердце, вся эта авантюра плохо кончится.

Но для кого? Для меня?

Или для моего босса?

3. Понарошку

— Так, — в переговорную заходит Адам Аркадьевич. — Доброе утро.

Кабинет для совещаний выдержан в строгих серо-белых тонах: ни одной лишней детали, только холодный свет люминесцентных ламп, отражающийся в глянцевой поверхности длинного овального стола.

Стены украшает абстрактные картины в металлических рамах, а панорамное окно открывает вид на западную Москву.

Адам Аркадьевич поправляет галстук и проходит к длинному овальному столу. Стёпа и Федя смотрят на него с мальчишеским подозрением.

Дорогой костюм сидит по фигуре, плечи расправлены, а гладко выбритая кожа на скулах отливает синевой, подчёркивая резкие, аристократичные черты лица.

Я наклоняюсь к сыновьям и говорю:

— Поздоровайтесь.

— А ты тоже не поздоровалась, — Стёпа поворачивает ко мне свою хитрую моську и прищуривается.

— Да, не поздоровалась, — подтверждает Федя. — И мы не будем.

Я натянуто улыбаюсь и смотрю на Адама Аркадьевича:

— Доброе утро.

Мои внимательные сыночки правы. Я не поздоровалась. Вновь перевожу многозначительный взгляд на сыновей, ожидая, что они последуют моему примеру и вежливо поздороваются.

Русоволосые, с упрямыми линиями бровей и курносыми носиками. Я ждала одного сына, а родила двух.

— Доброе утро, — недовольно тянут Стёпа и Федя, не глядя на Адама Аркадьевича.

Тот садится в кресле и разворачивается в сторону моих сыновей. Около минуты их холодно и отрешённо разглядывает, а затем спрашивает:

— Мама вам рассказала, зачем вы тут?

— Мама сказала, что вы… — Стёпа смотрит на Адама Аркадьевича, — что вы будете на выходных любить маму.

— Сильно любить, — Федя чешет щёку. — Отлюбите — и мы получим квартиру.

— Я не так сказала, — сердито шепчу я и краснею.

— Друг друга отлюбите, — Стёпа поправляется и шмыгает.

— Сильно отлюбите, — Федя кивает.

Закусываю губы и закрываю глаза. Дети такие дети.

Я Феде и Стёпе утром мягко объяснила, что дядя — начальник и я должна на выходных сыграть влюблённых.

Федя чует неладное, смотрит на меня и вновь переводит взгляд на молчаливого Адама Аркадьевича, по лицу которого я не могу прочитать никакие эмоции.

— Понарошку! — восклицает Федя.

— Точно, — Стёпа моргает. — Отлюбите друг друга понарошку! Это самое главное, — кладёт руки на столешницу и нетерпеливо постукивает пальчиками, — понарошку, но так, чтобы никто не понял этого.

— Верно, — Адам Аркадьевич переводит взгляд со Стёпы на Федю.

— А ещё… ещё, — Федя вспоминает наш утренний разговор, — вы будете нам почти папой.

— Но у нас есть настоящий папа, — Стёпа с угрозой прищуривается, — он сидит в тюрьме.

Я делаю вдох и выдох.

Стёпа всегда любой разговор переводит к тому, что «папа сидит в тюрьме».

— Я знаю, — Адам Аркадьевич не отводит взгляда от лица Стёпы, в глазах которого горит упрямый вызов.

— Он тебя побьёт, — Федя подхватывает воинствующее настроение брата.

— Сильно побьёт, — Стёпа кивает.

— И опять сядет в тюрьму, — заканчивает Федя.

Мои сыновья замолкают, переглядываются и понимают, что их угрозы пришли к тому логическому завершению, которое им не нравится.

Синхронно поджимают губы.

— Я умею драться, — Адам Аркадьевич откидывается на спинку кресла, — сам могу кого угодно побить. Только я не понял, правда, за что ваш папа меня побьёт.

— За маму, — Стёпа разводит руки в стороны, — маму любить нельзя даже понарошку. Папе не понравится.

— Да насрать мне на вашего папу, — вдруг грубо и резко отвечает Адам.