— У меня есть такое состояние, которое называется — тревога. Не знаю, понимают ли это ваши люди, но мои понимают, и это ужасно. — Ее смешок прерывается, и она, кажется, снова готова расплакаться.

— Мы тоже беспокоимся, — предлагаю я. — Когда есть о чем беспокоиться…

— Нет, в том-то и дело, — перебивает она. — Мой мозг постоянно твердит мне, что есть о чем беспокоиться. Похоже, он не видит разницы между одной маленькой вещью, которая не должна быть проблемой, и одной огромной вещью, которая должна быть проблемой. В моей голове все это — сплошные проблемы. Это похоже на… — она поджимает губы и шмыгает носом, и я понимаю, что она снова плачет. Мое сердце болит за нее, потому что ясно, что она борется, и я хотел бы больше помочь. — Это похоже на… мой психотерапевт называет это ментальной лавиной.

— Лавиной? — с любопытством повторяю я. — Твои мысли падают, как камни?

Ар-и издает еще один сдавленный смешок.

— Не совсем. Это… — ее дрожащая рука сжимает мою. — Понимаешь, даже самая незначительная вещь может вызвать лавину? Это может быть одиночный камешек на вершине холма, но затем он набирает скорость, и к нему присоединяются другие камни, и тогда это превращается в мощный, неудержимый каскад… вот что я имею в виду под лавиной. Это может быть всего лишь одна мелочь, но потом мой мозг принимает это во внимание и говорит мне, что произойдет наихудший сценарий, и тогда все кажется ужасным, и у меня начинается приступ паники, и я не могу дышать, а потом у меня болит грудь, и от этого становится только хуже… — ее слова вылетают из нее все быстрее и быстрее, движения становятся все более неистовыми. — И я знаю, что я довожу ситуацию до катастрофы и что я делаю все хуже, чем есть на самом деле, но мой мозг не может перестать думать, что все вокруг — огромная проблема, и чем больше я нервничаю, тем больше я становлюсь взвинченной, и чем больше я становлюсь взвинченной, тем меньше требуется времени, чтобы…

— Ш-ш-ш, — бормочу я, потому что у нее такой вид, будто она вот-вот развалится на части, если скажет еще хоть слово. — Я понимаю.

— Правда? — Она выглядит удивленной.

— Думаю, да. — Я крепко сжимаю ее руки в своих, просто наслаждаясь ощущением ее пальцев на своей коже, удовольствием от простого прикосновения к моей второй половинке. Если бы я мог поделиться своими чувствами в этот момент, я бы это сделал. Вместо этого я стараюсь вести себя как можно спокойнее в надежде, что это успокоит ее. — Когда я был маленьким мальчиком, я решил, что отправлюсь на охоту в одиночку. Я был один и чувствовал себя очень храбрым, а потом произошло землетрясение. — Я делаю паузу. — В вашем мире такое бывает?

— Землетрясения? Да. — Она отрывисто кивает, широко распахнув глаза и крепко сжимая мои ладони.

Я продолжаю.

— Рядом со мной никого не было, и это было такое сильное землетрясение, что сбило меня с ног и чуть не сбросило со склона оврага. С тех пор я боюсь…

— Землетрясений? — спрашивает она, затаив дыхание.

Я печально улыбаюсь ей.

— Упасть.

Ар-и снова кивает, в ее глазах понимание. Она не смеется.

— Если я забираюсь очень высоко, мое тело сжимается, и я потею независимо от погоды. Я чувствую тошноту и головокружение, а мои мысли мечутся, как будто за ними охотятся. Некоторые другие этого не понимают, но если я стою на скале и смотрю вниз, я боюсь, что упаду, и это расстраивает мое тело. — Я сжимаю ее руку. — Звучит так, как будто у тебя тоже есть это, но вместо чего-то одного, это много чего.

— Да, — выдыхает она, и на ее лице такое облегчение. — Все. А когда я на взводе, я не могу остановиться и… — она замолкает и снова заливается слезами. — Даже сейчас, — говорит она между всхлипами. — Я не знаю, плачу ли я потому, что расстроена, или потому, что ты понимаешь, или просто потому, что я взвинчена, и это единственная отдушина, которая у меня есть.

Набравшись смелости, я протягиваю руку и заключаю ее в объятия, сажая к себе на колени. Я устраиваю ее в колыбели своих рук и позволяю ей поплакать у меня на плече.

— Слезы — это просто слезы. Ты можешь их проливать. Я не возражаю.

Она всхлипывает, прижимаясь лицом к моей коже.

— Я н-не хочу, чтобы ты плохо думал обо мне, Золай.

— Я бы никогда. — Я глажу ее мягкую-прохладную гриву. — Потому что ты боишься? Потому что твой разум говорит тебе бояться? Тебе уже приходилось быть храброй во многих ситуациях. Я не могу себе представить, каково это — проснуться и оказаться в таком месте, как это, с людьми, похожими на меня, — усмехаюсь я. — Должно быть, это было очень страшно.

Мой смех заставляет ее тоже рассмеяться.

— Я не думаю, что ты страшный. Я думаю, ты выглядишь просто по-другому, но я не думаю, что это плохо. Хотя ты, наверное, считаешь меня уродиной. — У нее перехватывает дыхание, и я чувствую, как она напрягается.

Я могу только представить, как ее разум наполняется тревогой при мысли о том, что я нахожу ее некрасивой.