– Что у тебя в кармане, Джезабель? – его голос стал обманчиво тихим, почти шелестящим. – Ты разговаривала с отцом? Нашла где-то телефон?

Меня словно изнутри ошпарило кипятком. Неужели он что-то слышал? Уловил обрывки фраз?

– Нет! Нет! – я отчаянно замотала головой.

– Что в кармане? – с нажимом повторил он. – Сама покажешь, или мне тебя обыскать?

Дрожащими пальцами я залезла в складки юбки – туда, где еще пару минут назад лежал мобильник – и вытащила то самое кольцо на тонкой цепочке.

– Я ни с кем не разговаривала. Я молилась Близнецам, – пролепетала я, демонстрируя кольцо на ладони.

Рен уставился на моё бывшее помолвочное кольцо, и в его золотых глазах мгновенно вспыхнуло нечто сродни первобытной, жгучей ярости. Я сразу же инстинктивно сжала кулак, пряча свою драгоценность.

А Сальери медленно поднял голову от моей ладони.

Его глаза... они одновременно до одури пугали и неумолимо притягивали. Старшая монашка Дженна всегда говорила, что меня влечёт зло. Говорила, что нужно быть осторожнее, но я… я просто смотрела.

Эта больная, извращенная очарованность, которую Рен неизменно вызывал во мне, снова стальным обручем сдавила грудь, лишая остатков кислорода.

В чувство меня привел его голос, грубый, злой:

– Если я узнаю, что ты общаешься со своим отцом... Если я узнаю, что ты хоть словом с ним перемолвилась... Лучше тебе не знать, что тогда будет, Джезабель. Ты меня поняла?

– Да, поняла, – коротко кивнула я, с трудом сглатывая.

– Знаешь, как в Синдикате поступают с теми, кто предает членов семьи? – вкрадчиво спросил он.

Я крупно вздрогнула, вжимаясь лопатками в мягкую спинку дивана.

Перед глазами тут же встала кровь... Море крови, что залило пол отцовского кабинета. И довольно улыбающийся папочка, мой любимый папочка, небрежно вытирающий руки.

То, что я случайно увидела, будучи подростком, и что отчаянно хотела бы навсегда забыть.

Но я не должна быть предана Рену.

– Мы с тобой больше не семья, – одними губами прошептала я. – Сам так сказал.

– Ты теперь моя, – жестко отрезал Рен. – Я отвечаю за тебя, и так будет всегда. До самой смерти.

Я вздёрнула подбородок, давясь от чувства безысходности, что нахлынуло тёмной волной. Он меня не отпустит… если всё, что сказал отец правда, я и Рен связаны.

До самой смерти.

Моей… или Рена Сальери.

Глава 5

Позже, когда Рен ушёл, я нашла библиотеку. Просторный, пропахший старой бумагой и обивкой кожаных кресел зал стал моим убежищем. Среди сотен тяжелых томов я обнаружила то, что искала – несколько книг о Неприкасаемых.

Наверное, многие воспользовались бы интернетом, но у меня доступа к нему не было, и я привыкла в храме к книгам, они вызывали доверие.

Текст оказался другим, пугающе откровенным, не таким, как нам давали в храме… и во многом не таким, как то, что мне доводилось слышать раньше – до вынужденного затворничества.

Я уже знала – чтобы стать Неприкасаемым, нужно было впустить в себя ихор – первородную кровь Бестии. Но эта сила сводила с ума. Слепая ярость расколотого Творца вечным гулом ревела в голове носителя, склоняя его к животной жестокости. Чтобы не сгореть в этом, жизненно необходим «якорь» – женщина.

Строки заплясали перед глазами, когда я начала читать это. Я боялась узнать, что сделал со мной Рен.

Как только Неприкасаемый выбирал женщину, остальные переставали вызывать в нём интерес. Чтобы привязать жертву на энергетическом уровне, он оставлял метку – что-то вроде укуса, через который в тело проникала микродоза ихора.

Едва я прочла эти строки, шрам на губе снова заболел.

И, хотя в книгах это описывалось, как нечто запредельное. Даже более сильное, чем любовь. Я увидела жестокую, абсолютную взаимозависимость.

Во время интимной близости мужчина сбрасывал избыток энергии в женщину. А она становилась кем-то вроде живого транквилизатора.

Это уже вселяло ужас, я не хотела верить, что меня ждёт подобная участь.

Но и у женщины это вызывало болезненную тягу. Энергия, вливаемая мужчиной, дарила женщине молодость и нечеловеческую выносливость, но превращала её в зависимую. А если эта порочная алхимия душ и тел приводила к зачатию, инстинкты Неприкасаемого становились маниакальными.

Я судорожно пыталась осмыслить прочитанное. В храме Близнецов, конечно, я читала и про расколотого Творца, и про бестий, но там не было ни единого слова про женщин.

Могла ли старшая монахиня Дженна специально прятать от меня такие книги по просьбе отца? Чтобы я не догадалась.

Папа всё знал… Но почему молчал... Чтобы не пугать? Чтобы я не считала себя грязной, запятнанной первородным грехом?

Дрожащими пальцами я невесомо коснулась шрама на губе. Частица ихора... кровь бестии уже течет во мне.

Я окончательно запуталась, не понимая, кем мне теперь считать себя.