— Слишком правильно. Слишком спокойно. Не бывает так.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но прикусил язык. Чутьё Марека стоило дороже любых моих умных доводов. Если старый волкодав чует подляну, значит, она где-то рядом сидит и щерится.

Столовая выглядела ровно так, как я её себе и нарисовал, пока шёл по коридору. Длинный стол на двенадцать персон, массивные стулья с высокими спинками, канделябры с оплывшими свечами, по стене развешаны портреты каких-то суровых предков. Один из них, ближе всех к моему месту, смотрел на меня прямо в упор, с такой кислой миной, будто ему за минуту до этого подсунули лимон вместо груши.

Понимаю тебя, дедуля. Я тут тоже начинаю начинаю жалеть о своих некоторых решениях.

Стол уже был накрыт. Жареное мясо с румяной корочкой, от которой поднимался густой пар и пахло так, что слюна потекла самопроизвольно. Свежий хлеб в плетёной корзине, тушёные овощи в глубокой миске, графин с вином густого рубинового цвета. Пахло специями, чесноком, печёным жиром и чем-то ещё кисло-травяным, от чего желудок немедленно напомнил мне: «эй, ты вообще-то с самого рассвета ничего не ел! Не пора ли это исправить?»

Елена уже сидела во главе стола.

И вот тут я по-настоящему впечатлился.

За тот час, что мы провели по своим комнатам, она успела полностью переодеться и привести себя в порядок. Изорванного платья с пятнами крови как не бывало. Вместо него на ней теперь сидел наряд глубокого изумрудного цвета, который подчёркивал всё, что стоило подчеркнуть, и аккуратно прятал то, что прятать положено. Волосы, ещё недавно висевшие спутанными прядями, были уложены в сложную причёску. Над такой причёской две служанки явно работали полчаса, не меньше.

Час назад она выглядела как женщина, чудом избежавшая смерти на дороге. Сейчас она выглядела как хозяйка, принимающая дорогих гостей на званом ужине.

Либо у неё внизу полк служанок и феноменальная скорость восстановления, либо… я чего-то не понимаю.

— Прошу, садитесь, — она указала на места справа и слева от себя. — Надеюсь, комнаты вас устроили?

— Более чем, — я опустился справа, Марек занял место слева. — Горячая вода, чистые полотенца, фрукты на столе. Не хватало только шоколадки на подушке.

Она тихо рассмеялась, и смех у неё вышел лёгкий, мелодичный, как у светской дамы на выезде.

— В следующий раз учту.

Слуга бесшумно возник рядом, разлил вино по бокалам и так же бесшумно растворился у стены, как профессиональный призрак с многолетним стажем. Елена подняла бокал, и рубиновая жидкость поймала пламя свечей.

— За моих спасителей! За то, что судьба свела нас в нужный момент.

Вино оказалось вполне годным. Не то пойло, которым травят в придорожных тавернах под видом «домашнего», но и не коллекционные напитки, которые держат в подвале специально для важных гостей. Крепкое, чуть терпкое, с лёгким ягодным послевкусием. Ровно такое, какое и положено держать у баронессы средней руки. Достаточно приличное, чтобы не стыдиться перед гостями. Не настолько дорогое, чтобы хозяйство пустить по миру.

Я сделал ещё глоток и стал наблюдать за хозяйкой поверх бокала. Ела она мало, больше ковыряла вилкой в тарелке, но каждое движение получалось у неё невероятно отточенным. Манеры выверенные, осанка прямая, улыбка ровно дозированная.

— Расскажите о бароне Корсакове, — сказал я, переходя к делу. — Что он за человек? Чем так опасен?

Улыбка мгновенно исчезла с её лица, будто кто-то снаружи щёлкнул выключателем. Елена поставила бокал на стол, не резко, но с ощутимым стуком, и посмотрела мне прямо в глаза. Зрачки у неё потемнели.

— Барон Дмитрий Корсаков… — имя она произнесла с таким выражением, будто выплёвывала кусок тухлого мяса. — Представьте себе кабана, которого научили носить камзол и кое-как изображать из себя человека. Грубый, жадный, злопамятный. И при этом твёрдо уверенный, что весь мир обязан ему по гроб жизни.

Она взяла нож и принялась пилить мясо на тарелке. Движения стали резче, жёстче, и в них впервые за весь вечер прорезалось что-то настоящее.

— После смерти мужа он решил, что я должна благодарить судьбу за его внимание. И начал ухаживать. Если, конечно, его действия вообще можно назвать ухаживанием…

— А что он делал? — спросил я.

— Присылал цветы. — Она скривилась так, будто у неё внезапно заныл зуб. — С записками.

— Романтично, — заметил я нейтрально.

— О да. Очень. — Голос её стал жёстче. — В первой он подробно расписывал, как будет срывать с меня платье в брачную ночь. Во второй уже расписывал, что именно сделает со мной на супружеском ложе. В третьей… — она замолчала и сделала большой глоток вина, залпом, как воду. — В третьей пошли такие детали, что озвучивать их попросту неприлично.