— Не согласный он… А нас кто ж спрашивать будет.

— Думай, отец, думай, — проговорил Ванька. — До завтра времени всего ничего. Как отсюда выбираться будем? Вижу, что ты не слишком-то печалишься. Будто есть у тебя какой-то план.

Семён хмыкнул, и белая борода дернулась.

— А ты глазастый. Способ есть один, — кивнул партизан.

Он стянул с ноги сапог, потёртый и плохонький кирзач, на какой ни один немец не позарится, и вытащил из-за голенища ложку.

— Вот. Инструмент.

— Это как же ты её через обыск пронёс?

Он с сомнением поглядел на ложку. То ли что-то в ней было странное, а то ли в глазах у Ваньки пока что всё немного двоилось и искажалось.

— Вот умудрился. В сапоге и сховал.

— Насмешил. — Ванька фыркнул. — И чего ты ей сделаешь? Фрица насмерть заскребёшь? Такой предмет только о жратве лишний раз напоминает. Тут, небось, кормят помоями, как хрюшек на свинарнике.

— А ты на ручку глянь. Это я об кирпич. Ночка длинная была, управился.

Семён поднёс ложку ближе, и только теперь Ванька разглядел: ручка у ложки была заточена в острие. Получилось вроде узкой стамески, и кромка её тускло отблёскивала свежим металлом.

— Ну? — недоверчиво буркнул Ванька. — Пырнуть хочешь? Не выйдет…

— Не пырнуть, теперь сюда гляди.

Партизан подвёл его к стене под оконцем и ткнул пальцем в кладку. И только теперь Ванька разглядел.

— Видал? Окно раньше пошире было, да заложили. В кирпич всего, и раствор дрянной, на глине. — Рубан ткнул в один кирпич, где шов был уже выскоблен вглубь, и глины в нём почти не осталось. — Это я расковырял. Глина ложке поддаётся. Шовчик за шовчиком, и кирпичик расшатается. За ним следующий. Разберём кладку и стрекача отсюда зададим. До завтра управиться надо. Другого времени нам не отпущено. Так что бери, друг ситцевый. — Он вложил ложку Ваньке в ладонь. — Крошку, какую наскребёшь, в солому сгребай, после под нары затолкаем. И гляди, чтоб жёлтая пыль на сапоги да на одёжу не садилась, по ней враз догадаются. Кормят тут утром, часовой в дверь между кормёжками, почитай, и не заглядывает, что ему на нас смотреть.

Ванька пристроился к шву и заскрёб.

— Тише ты, тише! — Семён осек его. — Под звук работать надо. Стрельнет вдали, артиллерия ударит, мотор во дворе заурчит — тогда и скреби. А в тишине сиди смирно.

Ванька кивнул и, дожидаясь звука, глянул на оконце. Ждать пришлось недолго, во дворе затарахтел мотоцикл.

И Ванька принялся за работу. Шовчик за шовчиком. Кирпичик за кирпичиком.

***

Под вечер того же дня лязгнул засов, и дверь распахнулась настежь. Ванька, не ждавший никого до утра, едва успел сунуть ложку за голенище.

В камеру вошёл немецкий майор: широкоплечий, с обветренным лицом и перебитым носом. За ним втиснулись двое конвоиров и встали у прохода, наставив на пленников карабины.

— Вас ист хир лос? (Что здесь происходит?) — спросил майор, обводя камеру взглядом.

Ему никто не ответил. Никто не понял слов. Тогда он перешёл на ломаный русский:

— Что ви тут делать?! — И поскрёб согнутыми пальцами по воздуху, а после по стене: — Ширк, ширк… Часовой слышать.

Ванька пожал плечами с самым простецким видом. И тут взгляд майора упал на его сапоги.

На сапогах желтела глиняная пыль.

Эрих Шмидт шагнул к оконцу и глянул на кладку, на выскобленный шов. Потом выпрямился, быстро вытащил пистолет и повёл стволом, гаркнул:

— К стена! Ты бистро! И старик! Лежать! Руки на голова!

Семён молча лёг лицом в солому и сплёл пальцы на затылке. Ваньку конвоир прижал к стене и обыскал, а майор стоял рядом с пистолетом наготове. Ложка нашлась сразу, и спрашивать ничего не понадобилось. Заточенный её кончик был в глиняной пыли.

Майор повертел её перед глазами, хмыкнул и ударил Ваньку рукояткой пистолета по спине. Ванька охнул и свалился на колени, а майор добавил сапогом под рёбра, так что Морячок скрутился на полу.

— Сбежать хотеть? — прошипел майор, наклоняясь. — Не получится.

И ударил ещё. И ещё.

Стерпеть такое Ванька не сумел. Извернувшись на полу, он что было силы пнул майора в голень.

Снаружи послышались шаги, а майора вдруг будто переклинило.

Он отшатнулся, и лицо его изменилось так резко, что Ванька даже успел удивиться. По этому лицу, и без того напряженному, порозовевшему, теперь пошли пятна, на лбу выступила испарина, и дышать он вдруг стал коротко и рвано. А потом вскинул пистолет, и Ванька увидел палец на спуске.

Грохнул выстрел. Пуля чиркнула по кладке у самой Ванькиной головы и выбила кирпичную крошку. В последний миг чья-то рука отвела ствол вверх и в сторону.

— Возьмите себя в руки, Шмидт! — раздался властный голос. — Что вы делаете?!

В камере стоял высокий офицер, тот самый полковник со двора. Его-то шаги и гремели по лестнице, а поспел он в последнюю секунду.

— Извините, герр оберст. — Майор дышал всё ещё тяжело. — Этот русский… он пнул меня в…