Он не договорил и убрал пистолет. Полковник брезгливо оглядел камеру, задержался взглядом на подточенном шве и что-то коротко приказал по-немецки. Конвоиры подхватили Ваньку под руки.

А тот, пока его волокли к двери, старательно охал, а сам соображал. Удар в ногу вышиб майора из колеи куда сильнее, чем должен был. Это Ванька запомнил накрепко.

***

Допрашивали его наверху, в кабинете с высокими, но выбитыми окнами и старинной печью-голландкой.

За столом сидел полковник. Майор с перебитым носом сел сбоку, заложив руки за спину, у дверей замерли конвоиры. А напротив Ваньки, через стол, сидел ещё один человек, и вот на него-то Морячок уставился во все глаза.

Человек был в немецкой форме, при погонах, только без ремня и без оружия, а за спиной у него стоял отдельный конвоир. Привели его сюда, похоже, так же, как и самого Ваньку. И форма на нём была немецкая, а лицо… ну какое-то поволжское.

— Номер части, — сказал майор по-немецки. — Звание. Фамилия.

И человек без ремня перевёл. По-русски, чисто и без запинки, только выговор у него был странный, старомодный какой-то, будто из старинной книжки. Ванька сообразил: видать, другого переводчика во всей их комендатуре не сыскалось, вот и привели этого, под конвоем.

— Ничего себе! — Ванька аж подался вперёд. — Ты чего, русский, что ли?

— Это не имеет значения, — ровно ответил тот. — Отвечай на вопрос.

— Как это не имеет? — Ванька сощурился. — Русский, стало быть. По нашей земле ходишь, нашим воздухом дышишь. Что ж ты им прислуживаешь, падла?

Майор требовательно спросил что-то. Ему хотелось знать, что говорит пленный. Переводчик, помедлив, ответил одним коротким словом, и Ванька его понял без всякого немецкого. «Ругается».

— Отвечай на вопросы, — настоял переводчик.

— А я немецким прихвостням отвечать не намерен.

— Ты не знаешь, кто я, — тихо проговорил Ростовцев, подавшись через стол. — И не тебе меня судить.

— Отчего же не мне? — Ванька усмехнулся разбитыми губами. — Я самый что ни на есть судья и есть. Русский моряк перед русским холуём-перебежчиком.

Майор гаркнул что-то по-немецки. Ему, очевидно, надоело слушать непонятную перебранку. Переводчик выпрямился.

— Слушай меня внимательно, — проговорил Ростовцев быстро и тихо. — Будешь дерзить, я скажу им, что ты отказался давать показания. Тебя изобьют прикладами. А завтра еще прибудет некий специалист по допросам, и слышал я, как эти специалисты умеют показания выбивать. Начинают они с пальцев, и даже это очень больно, а то, что дальше… Так что назови хоть что-нибудь. Имя назови, часть.

И Ванька, уже открывший рот для новой дерзости, прибрал челюсть. Вроде, не враг ему переводчик…

— Семибородов я, — сказал Ванька, помолчав. — Иван Прохорыч. Краснофлотец. А часть моя тебе без надобности: она по всему Сталинграду.

Переводчик повернулся к немцам и заговорил. Выходило у него чуть длиннее Ванькиных слов, и полковник слушал, кивал, а раз даже задал вопрос, и переводчик ответил сам, без переспроса.

— Спрашивают, как вы проходите в нам тыл, — сказал он по-русски. — Какими ходами. Сколько вас было.

— А ты им переведи, — Ванька поудобнее устроился на стуле, — что ходим мы ночами, будто тени… Через закоулки, что ни одна немчура не ведает и никогда не узнает. Мы на своей земле, стало быть, она нас сама прячет. Вот так-то…

Полковник выслушал, побарабанил пальцами по столу и поморщился. Майор шагнул к Ваньке и ударил того по лицу. Он упал. Шмидт шагнул ближе, занеся ногу.

— Довольно, — устало проговорил Лангенау. — Вы испачкаете мне паркет кровью этого упрямца. Завтра прибудет Рихард, он его разговорит. Только допрос проводите в подвале, я не люблю громкие крики. И то лучше, что там нет паркета.

— Допрос окончен, — перевёл Ростовцев. — Продолжат завтра, со специалистом.

Ваньку подняли и повели. У самых дверей он обернулся.

— Слышь, ты. Толмач. — Смотрел он на переводчика уже без злости. — Я на тебя гляжу: ты же наш, вроде… Заплутавший только. Мать родила тебя русская… Ты подумай на досуге, кому служишь.

И его вывели.

***

Ростовцева увели следом, вниз, в его собственную камеру, и слова упрямого, задиристого моряка всё не выходили у него из головы.

Двадцать лет ему рассказывали, что такие вот люди отняли у него Россию. Звери чуть ли не с ножами в зубах, разорители церквей и кровожадные убийцы. Он вырос на этих рассказах и приехал сюда воевать с этими зверями. А сегодня такой человек сидел перед ним, избитый, пленённый, в одном шаге от смерти, и дерзил полковнику вермахта, и врал, глазом не моргнув, а под конец не проклял Ростовцева, а будто бы пожалел. Слова про русскую мать задели его сильнее всего допроса.