— Ну и слава богу, — кивнул Семён.

— А ты-то как в плен попал? — Ванька приподнялся на локте и пристально уставился на партизана.

— А чего ты на меня так щуришься? — недовольно пробурчал Рубан. — Ты зенки-то не пяль. Думаешь, сдался Семен? Добровольно в полон пошел?

— Да ты что, земеля! — Морячок ударил себя кулаком в грудь. — Я щурюсь, потому что башка трещит. А тебя я узнать успел, такие как ты не сдаются.

— И такие как ты тоже. А только оба мы с тобой тут, вот ведь оказия. Теперь нас немцы пытать будут, выспрашивать, а после всё одно шлёпнут.

— А чего нас выспрашивать-то?

— Найдут чего. — Рубан помолчал и добавил: — А в плен я нелепо попал, понимаешь. До сих пор себя корю.

— Расскажи.

— Да чего рассказывать. — Партизан поскрёб отросшую седую бороду. — С Игнатом мы шли. Помнишь его? Вот со мной он и Лёвка тогда был, живой еще. Ну, в общем, присмотрели мы разъезд один, всё честь по чести разведали: где охрана, где обходчики, когда эшелоны идут. Игнат всё это на бумаге начиркал и должен был вынести к нашим, связному за линией. По ней бы наши тот разъезд и накрыли. И вот пошел я Игната провожать до балки, а тут напоролись мы на немцев. И вижу я — ну всё, зажимают нас. — Семён вздохнул. — Ну я и шумнул. В другую сторону подался, по кустам треску навёл, пару раз пальнул да заорал погромче, вроде как, нас там целая орава. Фрицы на меня и завернули. Фонари ихние тоже. А Игнат в балку подался. Ушел ли, не знаю. Надеюсь, ушел.

— А ты?

— А что я. Патроны вышли, я прикладом отмахивался, пока не навалились. Меня живым брали, старательно так, языка им хотелось. — Он усмехнулся в бороду. — Одна мысль с тех пор грызёт: зря я последний патрон по ним отдал. А с другой стороны прикину, что, поди, всё и не зря, Игнат с бумагой, может, дошёл.

— Не зря, — твёрдо сказал Ванька. — Ты, отец, себя не кори.

Ванька тем временем поднялся, переждал звон в голове и, держась за стену, подобрался к оконцу. Подтянулся на носках, потом уцепился за край. В проём пролезала разве что рука, а глядело оконце во внутренний двор.

У чёрного крыльца топтался патруль, вдоль стены стояли легковая машина и мотоцикл с коляской, и пока Ванька смотрел, подкатил ещё один мотоцикл: связной соскочил, выдернул из коляски кожаный портфель и бегом кинулся к крыльцу. А навстречу ему из дверей вышел офицер, высокий и подтянутый, и с ходу принялся кого-то распекать, коротко рубя воздух ладонью.

— Ишь ты, — хмыкнул Ванька. — Петушком гоношится. И гонору в нём пуда на два отмерено, сразу видать. Этот, что ли, у них главный?

— Если полковник, то он, — отозвался снизу Семён. — Часовые его «герр оберст» кличут, это я разобрал. И старше его тут, сколько сижу, никого не видал.

— Который день, говоришь… — Ванька снова прильнул к проёму.

И тут он увидел мальчишку.

Парнишка сидел во дворе на снарядном ящике, а перед ним на другом ящике сидел немец, выставив ногу. Чистильщик работал споро. Привычно мазал ваксой, драил щёткой, доводил суконкой, и ждавшие очереди солдаты поглядывали на него как на предмет мебели. Малец и малец. Ванька пригляделся к худой фигурке, к отцовской кепке на голове, и едва выкрикнул, но в последний момент удержал в хрип:

— Мать честная… Так это же Андрюшка! Из дома Марфы!

— Кто? — не понял Семён.

— Парнишку видал? Чистильщик сапог который.

— Ну, видал. Немчура при штабе прикормила, ясное дело.

— Э, нет, отец. Ничего ты не понял. — Ванька сполз от окна и зашептал: — Наш это парнишка. Я его знаю. Он тут не сапоги чистит, он наблюдает: кто приехал, сколько машин, какие чины. Его к этому делу наш человек приставил. Мальчонка себя, помню, гордо так звал: агент, мол, разведчика…

— Ишь ты. — Семён снова, уже с интересом, глянул на оконце. — Малец, а гляди-ка.

— Через него бы весточку передать. — Ванька сжал кулак. — Что жив я.

— Весточку? Кому?

— Своим, отец. Товарищи-то мои наверняка думают, что нет меня больше. Особенно те, с кем я на вылазке был. Они же взрыв видали, а после взрыва я не поднялся. — Ванька сглотнул. — А я жив. Жив! Живее всех…

— Тише ты, — шикнул Рубан. — Жив он. Надолго ли. Вот заявится у них переводчик, тогда и поглядим, какой ты живой.

— А чего это меня до сих пор не допрашивали? — спохватился Ванька. — Не растормошили…

— А того, что переводчика у них нет, — сказал Семён. — Я так понял из ихней ругани — был какой-то, да услали. Только ты не обольщайся. Часовые утром лопотали, я два слова разобрал: «дольметчер» и «морген». Переводчик, стало быть, завтра. Вот тогда и начнут спрашивать всерьёз. А чем это для нас кончится, сам понимаешь: сперва поспрошают с пристрастием, а после вздёрнут. На людях, чтоб другим неповадно.

— Э нет. — Ванька мотнул головой и тут же придержал её ладонью от боли. — Я вешаться не согласный. У меня в планы помирать не входило.

Сказал он это, вроде, бодро, а голос под конец всё-таки притих.