И да, количество «сердечек» влияет на появление внеочередной проды и вероятность расширения трилогии на большее количество томов)))

Глава 6

Ноябрь 1581 года

Я поправлял край повязки на левой руке, когда снаружи послышались шаги. Следом прошел еще кто-то, по легкой поступи и звону посуды я решил, что служанка, а затем знакомый женский голос потребовал Матвея.

— Открой малость. Я к Сухому.

— Аксинья Лукьяновна, ступай обратно. К нему никого не велено.

— Вижу, служба тебе разуму не прибавила. Я ведь не в пляс его звать пришла.

— Мне Богдан Яковлевич велел не пущать никого.

— Воду тоже нельзя?

Матвей что-то буркнул, и я невольно улыбнулся. Женщину за дверью Сухой знал хорошо. Я «вспомнил» двор с лошадьми у коновязи и ее поставленный голос, которым она могла погнать девку за бельем или заставить служилого не мешаться под ногами.

Аксинья Лукьяновна. Заодно вспомнилась еще одна занятная мелочь: Матвей рядом с ней почему-то всегда становился мямлей. То седло сам подаст, хотя рядом конюший, то за водой вызовется, то в разговор влезет, когда его никто не спрашивал.

За дверью это подтвердилось.

— Давай сюда, — проворчал Матвей. — Я сам передам.

— Еще чего. Полотно уронишь, станет грязным, потом скажешь, так и было.

— Не уроню.

— Сперва руки покажи.

Снаружи засмеялась девушка, пришедшая с Аксиньей. Матвей велел ей молчать, сдвинул засов и приоткрыл дверь. Сам же загородил проход плечом.

За ним стояла Аксинья.

Ух ты! Теперь ясно почему Сухой ее запомнил. Лет тридцать, высокая, крепкая, с густыми каштановыми волосами, которые она собрала под темным платком. Несколько прядей выбились у виска. Кожа светлая, брови темные, а совсем рядом с верхней губой — маленькая родинка, на которой невольно задерживался взгляд. Я поймал какое-то знакомое ощущение. Сухой смотрел туда же не раз.

Пришлось перевести глаза на Матвея. Тот расправил кафтан и чуть приосанился, красуется.

Ага. Значит, родинка не одному Арсению нравилась.

Аксинья заметила мой взгляд.

— Живой, стало быть.

— Пока да.

— И не скажешь, что ума прибавилось.

Говорила она грубовато и с насмешкой. Видать, давно знакомы. Матвей повернулся к ней:

— Давай вещи. И все. Государев приказ я ради вашей болтовни ломать не стану.

О, ревнует? Я сдержал ухмылку.

Она передала ему небольшой кувшин, хлеб и свернутое полотно. Девушка за ее спиной держала второй узелок и старалась заглянуть через Матвеево плечо. Аксинья велела ей отойти подальше.

— Воды теплой принесла, — сказала она мне. — Полотно чистое. Государыня велела руку обмыть. — Чуть тише она добавила, — А хлеб мой, у нее про хлеб речи не было.

Какая забота, однако. Матвей по одному передал вещи. Он мне не позволил близко подойти: выставил ладонь и дождался, пока я отступлю на шаг, прежде чем положить сверток на край лавки.

— Вот так и стой.

— Я уже понял, что дружба наша переживает тяжелые времена.

— А неча друзей подводить…

Аксинья перевела взгляд с него на меня и увидела перевязь.

— Это кто тебе устроил?

— Сам.

Она подошла чуть ближе к двери.

— Покажи.

Я приподнял предплечье. Аксинья внимательно осмотрела повязку, потом мои пальцы.

— Крепко стянул?

— В меру. Если пережать, будет хуже.

— Откуда знаешь?

Уж слишком быстро она спросила. Матвей тоже посмотрел на меня. Эх, Арс, стоит следить за языком.

— У коней ноги видел. И разбитые, и распухшие.

Аксинья пожала плечом и фыркнула.

— Ну да, коней ты и прежде больше людей любил.

Не понял. Это уже ревность, но с ее стороны? Как тут сложно, однако. Только любовных треугольников мне тут не хватало, хотя девушка была в моем вкусе.

— Кони не задают вопросы, оттого и нравятся мне.

— Потому что говорить не умеют.

Матвей кашлянул, напоминая о себе и царском приказе.

— Все. Передали — ступайте.

Аксинья собиралась повернуться, потом взглянула на мою руку еще раз.

— Елена Ивановна спрашивала, сильно тебя государь задел.

— Рука цела. Пальцы двигаются.

— Так и передать?

— Скажи, что переживу.

Она помолчала.

— Хорошо бы и ей эту ночь спокойно пережить.

Я насторожился.

— Что с ней?

Матвей недовольно выдохнул:

— Арсений…

Аксинья тоже посмотрела на него, после чего ответила сама:

— Захворала. Живот тянет. То отпустит, то опять прихватит. Девки вокруг нее бегают, бабку-повитуху зовут.

Я подошел ближе на полшага, Матвей сразу положил руку на дверь, и пришлось остановиться.

— Кровь была?

Аксинья нахмурилась.

— Какая еще кровь?

— У Елены.

— Нет.

— А ребенка чувствует?

Она смотрела на меня сердито. Во странная. Сама же начала про Елену говорит, а теперь сердится. Или провоцировала?

— Ты чего это спрашиваешь?

— Так чувствует или нет?

— Говорила, шевелится.

Можно выдыхать.