Каким-то непостижимым образом эта инкра, которая должна была помогать, расти или — в случае ошибки — просто ничего не делать, снова дала противоположный результат. Она угробила чертов плющ. Одра схватила мерзкую вещь и швырнула ее в мусорное ведро, а затем откинулась назад, ударившись головой о подушку.

Она была совершенно ни на что не годна в этом деле. А завтра от них потребуют творить еще более сложные инкры, и в каждый последующий День Фонарей и Хранилищ сложность заклинаний будет только возрастать.

Оба начальных заклинания, опробованные ею до сих пор, привели к результатам, прямо противоположным задуманному. Это был верный, черт побери, способ провалить учебу.

Она прижалась ладонями к глазам. Если ей так трудно даются самые азы инкрамантии… то у нее не оставалось выбора. Она отказывалась думать о том, что значит быть единственной, у кого возникают такие трудности, единственной, чья магия не желает проявляться должным образом. Вместо этого она отыщет способ схитрить, сымитировать свое мастерство.

Одра снова видела во сне обсидиановый храм.

На троне, сотворенном из переплетенных костей и теней, больше не клубилась бесформенная тьма. Там восседало существо, не похожее ни на кого из тех, с кем ей доводилось сталкиваться, — создание, источающее древнюю, тревожную силу. В ее прошлом сне храм был населен призраками, демонами и скелетами, но тот темный бог, казалось, вовсе не замечал ее присутствия. Однако это… это присутствие было совсем иным. Казалось, сама тьма сгустилась, обретя плоть и кровь. Хотя Одра подозревала, что «плоть и кровь» — слишком блеклые слова для того, кем он являлся. Существо на троне не походило ни на одно создание на свете.

Одра не была уверена, заменило ли это… существо, застрявшее где-то между смертным мужчиной и божеством, богиню смерти Ксоэзу, или же это сама Ксоэза приняла человеческий облик… Сидел он совсем не так, как подобает богу на троне.

Она сомневалась, что у какого-нибудь божества могла быть столь ленивая осанка.

Он сидел расслабленно, почти небрежно, словно устроился в удобном кресле, а не на монументе смерти. На нем были угольно-серые шерстяные брюки, длинные ноги вытянуты вперед, а руки глубоко засунуты в карманы. Его кожа имела цвет глубочайшей ночи — обсидиановый оттенок, испещренный мерцающими точками света, словно далекие звезды застряли прямо под его кожей. Два закрученных черных рога, напоминавших священных антилоп равнин Гобехел, возвышались на его лбу. Длинные темные ресницы бросали тень на высокие, точеные скулы. Его лоб был нахмурен, взгляд устремлен куда-то вдаль, погруженный в то, что, как воображала Одра, могло быть лишь сложными и зловещими размышлениями. Сами его глаза, однако, потрясли Одру сильнее всего. Это были древние озера непостижимой глубины.

Глаза хищника.

С губ Одры сорвался тихий, невольный вздох, едва слышный выдох. Сущий пустяк, шепот в необъятной пустоте сна, но этого оказалось достаточно.

Голова существа приподнялась, и его взгляд впился прямо в нее.

Преобразование было неуловимым, но глубоким. Его губы изогнулись в медленной, жуткой улыбке, обнажая двойные клыки — длинные и заостренные, словно отточенные кинжалы. Они были слишком длинными и острыми для любого смертного человека. Это было порождение кошмаров, вылепленное из тьмы самой богиней смерти Ксоэзой.

А затем он заговорил, и его лукавые глаза ни на секунду не отрывались от ее взгляда. И тогда она поняла, что должна была подавить тот вздох, должна была оставаться в тени, должна была сделать все возможное, чтобы скрыться от этого существа, окутанного тьмой.

— Ты опоздала, — произнес он, и его низкий, раскатистый голос завибрировал в самых ее костях.

Разум Одры лихорадочно закрутился. Это сон. Ее сон. Нельзя опоздать на собственный сон.

— Куда опоздала? — выдавила она.

Его неторопливая улыбка стала еще шире.

— Не куда. К кому.

— К кому?

Улыбка переросла в усмешку, блеснули белые зубы и обнажились клыки.

— Ко мне.

Ответ Одры застрял в горле, когда она с газом вынырнула из сна.

Одра приподнялась на постели, вглядываясь в комнату, едва освещенную лавандовым рассветом. Она ущипнула себя за обнаженное бедро, убеждаясь, что не спит… что все это реально. Часы — ее и Уайлдер — прозвонили, возвещая о начале четвертого дня занятий, расписание которого вновь возвращалось к Дню Фонарей.

— Опоздаешь, — раздался голос у двери.

— Что? — выпалила Одра, чувствуя, как сердце подскочило к самому горлу, когда она резко обернулась, смертельно боясь увидеть там эту фигуру…

— Ты опоздаешь на занятия, — произнесла Уайлдер, странно глядя на нее. — Лежебока, если ты немедленно не выберешься из постели, то опоздаешь.

— Ах, точно.

Одра развязала косы, позволяя шарфу соскользнуть на лоскутное одеяло. Она с трудом вытащила себя из кровати и принялась застегивать пуговицы на клетчатой юбке, льняной рубашке и вязаном свитере, не переставая размышлять…

Сидя в столовой в окружении друзей…

Шагая по заснеженному кампусу в сторону тренировочных полей…