Его залы были черны как полночь и сияли, переливаясь таким количеством звезд, какое только мерцало на бескрайнем ночном небе; колонны по обе стороны комнаты, в которой она оказалась, уходили на немыслимую для храма, выдолбленного из подземной породы, высоту. Ноги Одры спотыкались. Страх пропитывал это пространство, словно живое существо, извиваясь вокруг нее и внутри нее, пока каждый шаг ее сапог эхом разносился по залу, смешиваясь с шепотом в ушах, похожим на музыку. Факелы по обе стороны от нее пылали синим пламенем в настенных бра, и огонь этот был неестественным.

Она попыталась убежать из центра зала в поисках выхода, но ее тело во сне не подчинялось ей, и, несмотря на то, что ее разум кричал, кричал, кричал от ужаса, она не могла сойти с пути. Она шла все вперед, ее движения были дергаными и неправильными, словно она была управляемой марионеткой, игрушкой злобного божества. Она шла минуты, часы, дни, минуя черную колонну за колонной, и единственным цветом вокруг были синие языки пламени.

Наконец бесконечная комната изменилась, и она увидела, что в дальнем конце залы стоят два трона, сотворенных из костей и усыпанных незрячими черепами.

Один трон был пуст, и Одра почему-то знала, что он предназначен для нее. На другом троне… Кто-то сидел, призрачная фигура заполняла собой пространство. Но сколько бы она ни пыталась разглядеть, кто — или что — восседает на троне, закутанный силуэт состоял лишь из сменяющих друг друга теней самой черной ночи, словно выточенных из того же обсидианового камня, что и весь храм. Чем ближе она подходила к двойным тронам, тем яснее — точно так же, как она знала про предназначенный ей трон — понимала: жизнь здесь существовать не может. С каждым шагом она становилась слабее, хрупче.

В ее внезапно ставших хрупкими и ноющих костях зрело понимание: если она доберется до трона, если сядет на тот, что уготован ей, это станет ее концом.

Она попыталась разжать челюсти, чтобы закричать, заставить свои ноги прекратить эти шаги, но ею управляла сила, неизмеримо превосходившая ее собственную; она не могла бороться с богом, который вел ее к смерти. Шепот призраков гнал ее вперед на волне восторженных, исступленных криков; чем ближе она подходила, тем громче и хаотичнее становились эти вопли, пока не превратились в оглушающий рев.

Закутанный в плащ спектр поднял одну руку, одна скелетная ладонь протянулась к ней, согнулся единственный костлявый палец, суставы трижды изогнулись, подзывая ее ближе, чтобы сократить оставшееся расстояние и занять свое место на Троне Смерти.

Она замерла перед троном из костей и повернулась, ее тяжелые вдохи были мучительно медленными, хриплыми, дребезжащими. Ее тело замедлилось; ужас окутал ее так, как никогда раньше, пока ее взгляд метался по сторонам. Обсидиановый храм внезапно заполнился светящимися призраками, ожившими скелетами с незрячими глазами, обрывками гниющей плоти и сухожилий, а также ужасными, когтистыми, голодными демонами — все они склонялись перед ней.

Ее жизненная сила почти иссякла, она попыталась позвать на помощь, умоляя этих призраков спасти ее. Ее конечности обмякли, сердцебиение — вялый, ленивый трепет — ослабло еще сильнее, жизнь угасала, словно огонь под дождем; словно марионетка, ее тело опускалось, опускалось, опускалось на трон, а толпа вокруг начала ликовать. Она знала: в тот самый миг, когда она коснется костей, остатки ее жизненной силы будут потеряны навсегда, а душа застрянет в этом храме смерти на веки вечные. Она закрыла глаза, не желая видеть радость по случаю ее гибели, и сделала последний вдох в своей жизни.

Одра проснулась с криком.

Перевод выполнен командой

ГЛАВА 27

В пепельном свете зимнего рассвета адепты Арканы собрались в ледяном молитвенном зале храма, освещенном сотнями тонких свечей в полированных латунных бра, чей дым устремлялся вверх, смешиваясь с едким ароматом благовоний и ритуальных масел. Храм, казалось, был избавлен от магического истощения, поразившего остальную территорию академии и всё то немногое, что она успела увидеть в Зенаиде, поскольку каждую колонну, все десять святынь, главный алтарь и даже дверные проемы украшали цветы, которых в Бесплодную Зиму просто не должно существовать — разве что в королевских оранжереях.

И тем не менее они были здесь — цветы оттенков, каких она отродясь не видела: нежно-розовые, закатно-оранжевые, глубокого сливового цвета и цвета морской волны, мелкие и крупные, с множеством лепестков и совсем простые, цветущие во всем своем великолепии. Цветущие каким-то образом без почвы или сосудов с водой и, что самое удивительное, вопреки отсутствию весны или лета.

Одра не могла оторвать от них глаз, жадно впитывая яркие краски. Когда человек не знает, чего лишен… он не может этого и жаждать. Но теперь она понимала, что всю свою жизнь была обделена жизнью и цветом.

Именно так чувствовал себя вчера призрак в умывальне? Была ли она для него проводником тепла и жизни, как эти цветы стали таковыми для нее?