Бледные обитали в углублениях, в туннелях и лабиринтах, вырубленных на террасах перед этими могучими воротами, или в пещерах поменьше за пределами этого центрального пространства. Я видел их двери, похожие на оскаленные челюсти, как пустые глазницы множества сложенных черепов. Они смотрели на меня со всех сторон, с колонн и скал, которые составляли сердце столицы Пророка, укрепленной огромными конструкциями из необработанного металла. Там были и здания — несомненно, сооруженные руками человека, — которые возвышались над насыпными террасами, как кости гниющего трупа, башни и купола из стали. В них жили главные рабы Пророка, те, у кого были свои рабы, в дворцах, построенных в насмешку над дворцами людей.

Шаг — шаг — шаг — шаг.

Хушанса не замедлял шага, три его тела двигались в идеальной синхронности. «Видишь?» — сказал тот, что слева от меня. «Ты умрешь здесь».

«Ты поступил глупо, придя сюда», — сказал дьявол справа от меня. «Но все было предначертано».

И демон слева от меня снова повторил: «Ты умрешь здесь».

«Возможно», — сказал я, не поворачиваясь ни в одну, ни в другую сторону. «Но вы умрете здесь все».

Многочисленные руки Хушансы сжали мои руки. «Лгать — это богохульство», — сказали левый и правый одновременно.

«В этом, — сказал я тройному демону, — мы согласны».

Я почувствовал, как эти руки, словно ножи, сжались, но безрезультатно.

Шаг — шаг — шаг — шаг.

Мне пришлось поспешить — три шага за раз — чтобы не дать себя тащить, но я не запнулся. И хотя мой шаг был ровным, на сердце у меня было неспокойно.

Дораяика ждал меня, ждал меня давно.

Все это — марш, убийство охранников в шлюзовом отсеке — было устроено для меня, так же как было устроено нападение на Форум, уничтожение Гододдина, первоначальный удар по нашему флоту.

Это был триумф.

Триумф Дораяики.

Впервые с тех пор, как я оставил Кассандру на шаттле, моя уверенность дала трещину, и я испытал момент страха.

Дораяика ждал меня.

Шаг — шаг — шаг — шаг.

К воротам вела длинная прямая лестница, которая проходила через вырубленную в скале террасу, поднимаясь уровень за уровнем, словно трибуны амфитеатра, где собралась толпа нелюдей. Я заметил одного, который, возможно, был ребенком, стоящего впереди, с головой, увенчанной множеством корон, грызущего отрезанную руку человека. Красная кровь стекала по его подбородку, и он не прекратил есть, когда мы приблизились. У других были красные рты, красные руки, лица, испачканные там, где они безуспешно пытались стереть кровь.

Я увидел среди них мужчин с бритыми головами, порезанными лицами, без ушей и губ. Другие стояли, уставившись слепыми глазами, склонив головы, прислушиваясь, дрожа. Были и женщины, их мучения были такими же отвратительными. В них я увидел отражение рабыни принца Аранаты, ее изуродованные руки бессильно сгибались, не в силах что-либо ухватить.

Но был там один — мальчик, как мне показалось, — который каким-то чудом стоял впереди, с удивительно чистым лицом и блестящими глазами. Они были разного цвета. Один был землисто-коричневым.

Другой — зеленым.

Увидев его, я, наконец, споткнулся. Хушанса не споткнулся, и поэтому меня протащило вверх по нескольким гладким, широким ступеням, мои ноги ударялись о камень. Мальчик не отшатнулся, когда я проходил мимо, но смотрел на меня с каменным выражением лица, в котором была печаль, более глубокая, чем может в его годы.

Пошатываясь, я поднялся на ноги, и страх, который я испытывал, исчез.

Я был не один.

Шаг—шаг—шаг—шаг.

Я достиг вершины лестницы и оказался почти прямо под тем местом, где висел в мучениях. За воротами лежал мост, пересекающий озеро огня, а за ним — туннель. Нас встретил горячий ветер, поднимающийся из озера магмы. Я почувствовал запах серы. Углерода. Горьких щелочей.

Мы пересекли огненное озеро, оставив толпу позади. Ворота Дхар-Иагона закрылись за нами с таким грохотом, словно наступил конец света. Все это время тень двигалась вместе с нами, нависая над всем, как саван.

Atta eperum.

Eza ti-jajaya belnii.

Atta lā mimma.

Ejaan! Ejaan!

Ты ничто, родич.

Голос Сириани прошептал мне на ухо. Его рука легла мне на плечо, прикосновение было легким, как тень.

Твои сородичи были животными, когда мы были королями.

Anamono ji yukajjimn ti-gau.

Он сказал.

. . . zirom ca apha capimat im lonchon irasad madriax!

Последнее было сказано Миуданаром, говорящим в одиночестве.

«Теперь ты ничто», — сказал я, обращаясь к чудовищу. «Форма без очертаний».

Zir ol?

Sha anāku?

Eka ne?

«Разве я?» — спросил он. Я почти мог видеть лицо Дораяики.

Хушанса замер при звуке голоса своего хозяина, и мы остановились.

Ekanyi.

Ge im.

Мы есть.

По обе стороны от него маячили его собратья: мерзкий Иакарам с его множеством ртов и бессердечный Нажтена. Там были Птамару и Шамаза, и Усатлам — бесформенные и проклятые. После этого появились другие боги, титаны из камня, изображения, созданные нечеловеческими руками. Там были Наблюдатели, выделявшиеся во всем своем отвратительном великолепии, слава была омрачена их болезнью.

Я понял, что у каждого из них были и другие имена. Имена, более древние и глубокие, чем Время.

Тень прошла перед нами, и когда это произошло, я почувствовал... я почувствовал...

Я с ужасом повернул голову, понимание разгоралось в моей груди, как огонь.

Tabahan, oecrimi ams bransga taniis . . .