При этом он поднял свое лицо к моему. Это лицо! Как его описать? Оно было покрыто бело-алым мехом и казалось безликим, за исключением глаз. Глаза были черными и каждый из них был величиной с мое лицо. Они были расположены не спереди, а по бокам огромной мохнатой головы существа, чтобы оно могло видеть все вокруг, не поворачивая головы. Каждый глаз был огранен, как драгоценный камень, как сложно вырезанный оникс, словно это был какой-то вид огромного насекомого. Над ними располагались длинные, свисающие уши, похожие на уши кролика, длиной не менее двух локтей. Его конечности были тонкими, как руки ребенка, с кистями, похожими на крючковатые когти, которые, казалось, были сделаны из голой кости, а плечи и узкое туловище, словно шаль, покрывал густой мех, белый как мел и ярко-красный. Он показался мне похожим на огромного мотылька, но бескрылого, и было что-то в его взгляде... торжественность, ощущение покоя, которые ранили меня так же глубоко, как взгляд зеленоглазого мальчика. Я чувствовал мудрость в этом взгляде, его боль и смешанное с ней достоинство.

И я понял, что перед мной представитель другой расы, которую сьельсины называли хакурани, хотя я так и не узнал, как они называли себя сами.

Он склонил передо мной голову и отвернулся, прижимая окровавленный рог к своей мохнатой груди. При этом я увидел цепь, прикрепленную к ошейнику на его шее, и узнал в этом ошейнике знак миносского ремесла. Мне было странно видеть его здесь — все еще живым — когда весь двор снаружи был мертв.

Тьма будет вечна.

…trian padox.

Тьма — это все, что будет вечно.

A ors i tol ar trian padox.

«Ты сам создан из света!»

«Где твой корабль?» — спросил Дораяика. «Тот, который создали ваши машины».

Я неохотно оторвал взгляд от хакурани, пораженный глубокой печалью в его нечеловеческих глазах, его красотой, его достоинством — даже в цепях.

«Как он скрыт?»

«Ты боишься», — сказал я. «Твои колдуны не смогли дать тебе ответов. Как и твои боги». Я выпрямился. «Ты начинаешь сомневаться, не так ли? В своей правде?»

Тень на троне стала темнее, а свет, озарявший его разбитое лицо и отрубленную руку, немного ярче — но отдаленным.

Pi trian blan am.

Она завладеет тобой.

…zacam am

Она сделает тебя своим.

«Твое оружие бессильно!» - сказал Пророк. «Она среди твоего народа, уничтожает ваши корабли, настраивает ваших рабов друг против друга. Твоя борьба напрасна. А теперь скажи мне: где твой корабль?»

Тьма стала еще гуще, почти осязаемой. Я почувствовал... холод, как будто огонь в моих венах был украден. Я знал, что это Наблюдатель, воплощение воли Миуданара, склонился надо мной, возвышаясь как гигант в темноте, его масса намного превосходила размеры тронного зала.

«Убей меня, если хочешь», — сказал я. «Я всего лишь посланник».

Я почувствовал, как тень ослабла, как тепло вернулось в мои конечности.

Ālikum?

Atta lillum.

Ты дурак.

Tuka qisabar…

Tia balan am. Tia badalan am.

Он использует тебя.

Tia balon pala im.

Использовал нас обоих...

«Он создал этот мир», — сказал Дораяика. «Разве ты не видишь? Он создал все это». Пророк поднял руку, черную руку, когда-то белую. Палец, похожий на изогнутые тени между галактиками, нашел мое лицо. «Тебя. Меня. Все это». На коже Пророка появились трещины. Как на старом камне. «Он создал нас такими, какие мы есть, и осуждает нас за свои провалы. Он зло, Адриан». Произносил ли Пророк когда-нибудь раньше мое имя? «Мы такие, какие мы есть. Такие, какими он нас создал».

Рабыня хакурани — Дораяика назвал ее Радхасса — молча наблюдала за происходящим, все еще сжимая чашу своего хозяина.

«Ты считаешь себя рабом», — сказал я Принцу Принцев.

«Мы все его рабы», — ответил Сириани. «Но я не останусь им. Я стану богом».

«Ваши боги — не боги!» Я бросил эти слова ему в лицо. «Они — его творения, так же как ты и я».

Темнота снова сгустилась, такая глубокая, что на мгновение я потерял из виду разбитое лицо Пророка, видел только его челюсть, зубы, похожие на осколки стекла, и мокрый подбородок, по которому стекала кровь из кубка. Слова Пророка змеей скользнули в мой мозг.

Uja rakanyi safig’gyr.

Сказали они.

Но они свободны.

Мой взгляд снова упал на хакурани, неподвижно стоявшую там.

И тут я понял.

Дораяика был искателем. Как Кхарн Сагара. Как Здесь Скороизменится. Только оно нашло свой ответ, ответ на тот последний, окончательный вопрос.

Оно нашло выход.

Наблюдатели были бесформенными. Без очертаний. Не имеющими материи или субстанции. Они единственные из всего творения могли покинуть его. Единственные могли покинуть нашу вселенную и увидеть, что находится за ее пределами.

«Иазир Кулах», — произнес я тихим голосом.

«Он существует», — сказал Дораяика. «Мир без него. Отдельный мир...» Черная и белая руки сжались в кулаки. Белая рука раскололась. «Я отправлюсь туда, когда сожгу этот мир дотла. Я пойду туда и построю новое творение». Кровь текла с его разбитого лица, как слезы. «Мир, которого твой бог никогда не коснется».

Я содрогнулся, представив, какой станет вселенная, созданная таким существом.

«Ты думаешь, я чудовище». Сириани Дораяика устремил на меня свой глаз из плоти и крови. «Насколько же более чудовищным должен быть мой создатель?»