. . . oecrimi ams niis . . .

. . . ams zacamis . . .

. . . ams geniis od arpis.

Atta Bēlum Erishtim.

Atta Sharrum Shuttatim.

Dō Aeta ba-Aetane ba-Cielcin wo!

Кто идет... О, Принц Принцев...

Tabahan ca tol Tabahan!

…netek wenek hem nechūen.

Petra pū yatay her hetepet?

…на жертвоприношение?

…на свадебный пир?

Nimahhasshu? Taba im! Taba im!

Убить его?

Nilammadshu?Aha sū!

Rech sū!

Taba im! Taba im!

Ana eperim shanam nadānamshu? Тогда отдай его ей.

Пришли Наблюдатели. Эти темные боги за пределами вечности были там, обитая в идолах. Я почувствовал их извивающиеся очертания, тени, отбрасываемые из иного мира, и отпрянул. Когда мы проходили мимо, я почувствовал, как они склоняют свои невидимые головы, меньшие тени склоняются перед одним великим.

Перед Сириани-Миуданаром. Перед Принцем Принцев, пророком, королем.

Или передо мной?

Эта мысль была как жгучий жар, как яд, как боль.

Была ли эта мысль моей? Или она была внушена мне тем, что обитало в камне по обе стороны от меня? Мои мысли вернулись к мальчику с одним зеленым глазом.

Я не один. Я встретился взглядом с изображением Иакарама.

Я почувствовал, как чудовище отступило, почувствовал, как тень становится все меньше, пока зал, в котором я стоял, не стал просто залом, а не проходом сквозь настоящую ночь.

Утаннаш пришел.

ГЛАВА 74 В ТЕНИ СОЛНЦА

Тут и там горели красные фонари, словно разбросанные угли давно потухшего костра. Я видел все это в свете глаз Хушансы: циклопическую каменную кладку, глубокие залы, извилистые коридоры, больше похожие на обитель какого-то насекомого, чем на дворец императора. Я почти ничего из этого не помнил, поскольку мне редко позволяли покидать пределы моей камеры.

Но я помнил тронный зал.

Грубые двери открывались долго, медленно приводимые в движение древними и непостижимо огромными механизмами. Зал был еще больше, огромный и ужасный, превосходящий самые смелые видения людей. Высокие колонны, казалось, беспорядочно возвышались по обеим сторонам, их поверхности были бугристыми и изогнутыми, как куски кости, как ребра какого-то морского чудовища, поддерживая каменное небо.

Перед нами на коленях расположилась толпа Бледных, ряд за рядом придворных в коронах и золотых одеждах, некоторые на коленях, другие простертые ниц.

Не было слышно ни звука, ни дыхания, ни движения.

Никто не двигался.

Каждый министр и секретарь, каждый солдат, каждый жрец...

...все они были мертвы.

Хушанса, казалось, не замечал их. У многих из них отвалились головы, но в помещении пахло пылью, а не разложением. Мне очень хотелось спросить, что случилось, но догадка одна была: Пророк приказал своим людям преклонить колени и не отменил этого приказа.

Первые из них стояли на коленях перед пропастью, отделявшей двор от трона. Не было ни возвышения, ни лестницы, ни балдахина. Сам трон, похожий на яйцо, наполовину вросшее в пол, был скрыт от посторонних глаз куполом из белого камня — и доступ к нему был только через одну узкую дверь.

Только один мост соединял нижний двор с пространством перед троном: полоска черного камня, едва достаточная, чтобы человек мог перейти через нее, переставляя ноги.

Тень ждала.

Хушанса шел впереди меня, неся мой шлем и меч.

Остальные отпустили мои руки. «Переходи».

Я повернулся и посмотрел на мост. Он был, наверное, длиной в полсотни локтей и не шире моей вытянутой руки.

Я сделал первый шаг и почувствовал, как ветер из преисподней подо мной взметнул волосы. Хушанса встал на обоих концах этого черного каменного моста. Купол, скрывавший трон Пророка, казался сияющим, как и море трупов Бледных в белых одеждах, которые мы оставили позади.

Наконец я добрался до другой стороны.

Дверь в куполе была открыта, сдвинута в сторону.

Я не видел ничего, кроме темноты внутри.

Хушанса встал неподвижно, отвернувшись. Его другие «я» не пересекли мост, застыв, как статуи.

«Иди ко мне», — прозвучал апокалиптический голос, сопровождаемый непрерывным шепотом на бесчисленных языках. «Выйди из света».

Я не отказался и шагнул внутрь яйца. Тьма поглотила меня целиком.

Я ничего не видел. Не было ничего.

Совершенно ничего. Только глубокая тьма, которая была до всего — бесформенная и пустая. Я почувствовал дрожь, почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом, словно наэлектризованные.

Страх — это смерть для разума, прошептал Гибсон мне на ухо, но я отмахнулся от него.

Мне не нужны были его слова.

Я не один.

Он не сможет тебе помочь.

Tia ipamis solpa am.

Ul izzibka.