«Ты ошибаешься», — возразил я, вспоминая качающуюся колыбель. Голос. Любовь, безграничную, как пространство между галактиками.

Если тебе нужна моя жизнь, дитя, забери ее, сказал он мне и не сопротивлялся. Она твоя.

«Я не буду его рабом!» — заявил Пророк.

«А как же твой народ?» — спросил я, стоя перед троном. «А как же сьельсины?»

«Сьельсины!» Улыбка, которая расцвела на лице Пророка, была похожа на улыбку Ушары, но шире, чернее и еще более ужасающая. «Они — прах, как и ты! Они — ничто. Они умрут, и ты умрешь — но не прежде, чем поймешь: это не я делаю это. Не Дораяика. Даже не мой бог. Это твой бог. Это он, и только он. Он мог бы остановить это, но не станет...»

Ты один.

Шепот Миуданара скользнул вдоль гладких каменных стен.

Am ti elsha.

Elsha. Elsha.

Unassa.

Один.

«Он послал тебя сюда умирать», — сказал Пророк. «Ко мне».

К нам.

Ana mahrini.

De im.

«И он использовал тебя», — сказало оно и подняло свою черную руку. Тень снова опустилась на комнату, скорчившись на троне, заглушив красный свет снаружи и бледную прозрачность самого камня. Хакурани стояла неподвижно, и на мгновение показалось, что она засияла. Затем она исчезла, и Пророк исчез, и не стало ничего.

Ничего... всего на мгновение.

Затем появился свет. Бесчисленные звезды лежали у моих ног, передо мной и над моей головой.

Я стоял без маски в вакууме космоса. Пророк исчез, а вместе с ним и его раб, и необработанный трон. В глубине, взрыв за взрывом, вспыхивал свет, и, обернувшись, я увидел, как мимо медленно проплывают обломки судна. Это был имперский военный корабль, черный клинок без рукояти с золотой каймой. Взрыв какого-то ужасного оружия разнес его вдребезги, так что из его раненого бока вылетело множество осколков.

Мимо меня, совсем рядом, проплыло тело. Это была женщина. Она плыла в перевернутом положении, на ней не было ни костюма, ни шлема, только черная офицерская форма. Ее длинное пальто неподвижно висело в вакууме, словно подвешенное на ветках, а руки походили на сломанные крылья.

Затем она исчезла, проплыв мимо меня, растворилась в ночи.

Она была не одна.

Были и другие. Бесчисленное множество других, каждого из которых несло своим собственным течением, и они падали в эту яркую тьму. Их были тысячи, как рыб, погибших в отравленном приливе.

Видишь, к чему привела тебя твоя преданность, родич?

Ma’a’ek? Ma’a’ek?

Gnae am uran?

Oleu ne

Это ты сделал.

Это был ты.

Am. Crid am.

Ты сделал так, чтобы это произошло.

«Он сделал так, чтобы это произошло». Голос Пророка звучал в моем ухе, за моей спиной. «Ему все равно, сколько из твоего вида умрет...»

…лишь бы его воля была исполнена.

Голос Миуданара затмил даже звезды.

«Он доволен тем, что натравливает своих рабов друг на друга, как на арене», — сказал Дораяика. «Это он называет правосудием».

Нет.

Я закрыл глаза, почувствовал, как тьма отступила, когда я ответил, говоря так, как говорили они: разум соприкасается с разумом.

Когда я открыл глаза, видение исчезло. На его месте был только тронный зал. Пророк. Его рабыня.

«Нет», — повторил я. «Я в это не верю».

«Этот мир...», — произнес Дораяика, его грудь вздымалась при каждом неглубоком вдохе. «Этому миру придет конец и я...»

Мы.

Im.

Seneti inek…

«- мы построим лучший мир без него».

«Ты ошибаешься», — сказал я. Подойдя к трону, я заглянул в разрушенное лицо Пророка. «Ты умираешь».

Там не было ступенек. Не было возвышения. Между мной и Пророком не было границы. Стоя, я был почти такого же роста, как он сидя. Я изучил то, во что он превратился, осмотрел разлагающуюся плоть, кожу, шелушащуюся, как штукатурка... серебристую тьму под ней.

«Это ты умрешь», — возразил Дораяика. «Этот мир... все. Останусь только я. Я присоединюсь к ним, родич. Я... стану богом».

«Нет, — упрямо повторил я, — твой бог убивает тебя».

«Хватит!» — закричал Пророк и протянул черную руку своего бога. Я почувствовал, как пальцы сомкнулись на моем горле, как рука подняла меня с пола. Я ударился о купол с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Пророк не встал с трона, все три его глаза были прикованы ко мне. «Ты должен был понять», — сказал он. «Ты видел это. Знаешь, что такое этот мир. Что он ложен. Что он не должен был быть таким! И все же, ты все еще борешься за него?»

Я был один, беззащитный, запертый в комнате с богом и существом, которое он уничтожил.