– Иди к черту, тебе там самое место. – цежу сквозь зубы, прожигая взглядом, полным ненависти.

Юсупов сам выжег во мне драгоценную любовь. Пусть и пожимает теперь плоды.

Несколько секунд молча смотрит на меня. Вижу, как в его глазах что-то меняется, твердеет, а кулаки сжимаются.

Люди вокруг делают вид, что не слушают, но косятся в нашу сторону.

– Хорошо, – Роман делает глубокий вдох и вдруг разом выдает, – Хорошо. Прости меня, Маша. За все. За Алину, за ту ночь, за все, что наговорил. Я был неправ. И я прошу прощения.

Это не в его духе, извиняться. Он никогда не извиняется. Не положено, считает.

Смотрю ему в глаза, не веря.

Но затем замечаю... не вижу там раскаяния. Вижу расчет. Он говорит то, что я хочу услышать, потому что думает, что это сработает.

Ненавижу его лишь сильнее...

– Убирайся, сволочь, или я начну кричать и тебя от сюда всей больницей выгонять начнут. – не выдерживаю и чуть ли не рявкаю.

Роман смотрит на меня долго, пристально. Потом швыряет изрядно измятый букет на ближайший стул.

– Я никуда не денусь, Маша, – говорит он тихо, но с угрозой – Ты моя жена и ей и останешься. Я дам тебе время угомониться, но не более.

Только лишь после этих слов он уходит. Я смотрю ему вслед.

А затем мой телефон вибрирует в кармане.

Достаю его трясущимися руками, смотрю на экран. Незнакомый номер.

– Алло?

– Мария Анатольевна Юсупова? – звучит женский голос, официальный, сухой.

– Да, это я.

– Вас беспокоят из отдела полиции. На вас поступило заявление о нанесении побоев. Вам необходимо явиться для дачи показаний.

Глава 12

Ноги ослабевают и я оседаю на один из стульев, в ряд стоящих у стены. Заявление о побоях? На ум приходит одно-единственное имя. Конечно это Алина, больше просто некому.

Вот только заявление за пощечину? Каким образом его вообще приняли? Я же не боксер какой-то в супертяжелом весе, чтобы пощечину к побоям причислить.

– Я… я не могу сейчас явиться, – прочищаю горло, но все равно голос севший. – У меня ребенок в реанимации недоношенный, дочка. Я не могу оставить ее.

На том конце провода замолкают ненадолго.

– Насколько серьезное состояние у ребенка? Сотрудника к вам пустят?

– Я… я не знаю. Дочка родилась на двадцать восьмой неделе, сейчас лежит в кювезе под аппаратами. Я не могу уехать, понимаете?

Снова пауза. Слышу, как женщина что-то печатает на клавиатуре.

– Хорошо, мы свяжемся с вами позже. Оставайтесь на связи, пожалуйста, не отключайте телефон.

– Да, конечно…

Вызов сбрасывается и я еще несколько секунд смотрю на потухший экран смартфона.

Алина написала заявление. Обещала же, что я пожалею и вот, пожалуйста.

Интересно, Рома знает? Или это ее личная инициатива? Хотя какая разница. Результат-то все равно один – теперь у меня еще и проблемы с полицией, будто других бед мне не хватает. И что теперь будет?

Возвращаюсь в палату и без сил опускаюсь на застеленную кровать. Девочки, что лежат со мной в палате, тут же спрашивают, все ли хорошо, но я только отмахиваюсь. Никакого желания нет рассказывать. Такое чувство, что в грязи копаюсь, когда имя Алины упоминаю.

Господи, за что мне все это? Мало мне было преждевременных родов, предательства мужа, так еще и это…

Телефон снова вибрирует. Я вздрагиваю, но это оказывается всего лишь сообщение от мамы:

"Доченька, как там моя внучка? Как ты?”

Пишу ей, что все в порядке и никаких ухудшений нет.

Хоть и успокаиваю себя, но все равно нервничаю, ожидая звонка из полиции. Чем теперь все обернется? Надо было не выходить, сказать парнишке-водителю, чтобы на тротуар выехал или по сугробам бы эту Алину объехал… но теперь уже не изменишь ничего.

Звонок раздается через полчаса с того же самого номера.

– Мария Анатольевна? Это снова из полиции. Мы связались с больницей, подтвердили информацию о состоянии ребенка. Допрос состоится, когда самочувствие вашей дочки стабилизируется. Мы с вами свяжемся.

– Хорошо, – выдыхаю с облегчением. – Спасибо вам.

– Всего доброго. Здоровья малышке.

Отключаюсь и несколько минут просто сижу, приходя в себя. Хоть что-то хорошее за этот день. Я больше не хочу отлучаться от Кати, а уж тем более возвращаться назад в городок, где все всё знали, но в глаза улыбались.

Наверняка сплетничали за спиной, как только я уходила, переглядывались многозначительно. Какой же круглой дурой я теперь себя чувствую…

Смотрю на часы и вздыхаю. Ладно, это все уже неважно. Скоро время вечернего посещения и можно будет снова увидеть Катюшу, подержать ее за крошечную ручку, поговорить с ней тихонько.

Когда подходит время, переодеваюсь в чистое, что принесла мама, собираю волосы в хвост и иду в реанимацию знакомым маршрутом. Надеваю бахилы, халат, обрабатываю руки антисептиком, чтобы не дай бог не занести с собой бактерии или инфекцию.

Распахиваю дверь и застываю.