Мэтти указывает на миниатюрную кухню, примостившуюся в углу — места тут как раз хватает для плиты на две конфорки, узкого холодильника, микроволновки, кофейника, зеленой эмалированной раковины и открытых полок, заставленных разномастными кружками и тарелками. Короткий коридор ведет в спальню, где на большой двуспальной кровати аккуратно расстелено лоскутное одеяло ручной работы. Солнечный свет льется из окна, выхватывая латунную спинку кровати.

— Напротив коридора ванная. Тесновата, но горячая вода есть, и чистые полотенца тоже, — говорит Мэтти. — Без роскоши, к которой ты, наверное, привык, но устроиться можно с комфортом.

— Все отлично, — отвечаю я, и на этот раз не вру.

В этом домике есть какое-то тихое очарование, тот покой, который находишь только тогда, когда весь остальной мир кажется оставшимся за сотни километров отсюда.

Мэтти улыбается.

— Ну, располагайся. А как будешь готов, приходи в большой дом. Мы тебя накормим обедом и познакомим со всеми остальными.

С этими словами она протягивает мне ключ и оставляет одного в месте, которое на ближайшие девяносто дней станет моим домом.



На кухне прохладно и уютно. Бабушка Эвелин стоит у кухонного островка и помешивает макаронный салат — тот самый, который она делает с рожками, нарезанным сельдереем и той пикантной кремовой заправкой, что мы все так любим. Я подхожу к раковине, мою руки и принимаюсь помогать ей — выкладываю ломтики ветчины и сыра между кусочками мягкого белого хлеба. У нее закатаны рукава, серебристые волосы убраны в аккуратный пучок, и она напевает какую-то старую песню Джорджа Стрейта с таким видом, будто у нее вообще нет забот.

У меня же забот выше крыши и главная из них, ростом под два метра, появилась двадцать минут назад.

— Бабушка, — говорю я чуть резче, чем собиралась, — ты просто не поверишь, какого ковбоя к нам только что привезли.

Она поднимает взгляд и, ни на секунду не прерываясь, отодвигает миску и начинает резать помидоры для сэндвичей.

— Ну почему же, очень даже поверю, — отзывается она мягко и понимающе. — Это ведь тот наездник, которого ждала Мэтти, верно? Брайс как-то там?

— Брайс Рэйнтри, — бормочу я, придвигая к островку табурет и плюхаясь на него. — И да, это он. Мистер Профессиональный наездник на быках, который теперь, — я изображаю пальцами кавычки, — «будущий наездник на лошадях». Вот только он сам от этой затеи явно не в восторге.

Губы бабушки трогает та самая едва заметная, терпеливая улыбка, которую она приберегает для случаев, когда кто-то из нас выходит из себя, а она собирается выдать очередную житейскую мудрость.

— Ну, вряд ли он должен прыгать от радости. Это ведь огромные перемены.

— Да, но разве это дает ему право хамить? — я подаюсь вперед, все еще не в силах успокоиться. — Я толком и поздороваться не успела, а он уже смерил меня взглядом с головы до ног, будто я какая-то проблема, с которой ему не хочется возиться.

Она перестает резать и смотрит на меня поверх очков.

— Может, так оно и есть.

Я моргаю.

— Что, прости?

— Может, ты и есть та самая проблема, с которой ему не хочется возиться, — деловито говорит она, откладывая нож и вытирая руки о передник. — По крайней мере, пока.

В ответ я лишь раздраженно и коротко смеюсь.

— Такое ощущение, что ты принимаешь его сторону.

— Я ничью сторону не принимаю, милая. Я просто предлагаю тебе подумать. Этот молодой человек, скорее всего, всю свою взрослую жизнь был лучшим на арене, а теперь ему говорят, что нужно начинать все сначала в другом деле. Любому мужчине пришлось бы несладко, особенно тому, кто привык зарабатывать на жизнь силой и бесстрашием.

Я фыркаю, разглядывая золотистые вкрапления на зеленовато-черном граните столешницы. Она права. Но все равно.

— Бесстрашие не означает высокомерие, — возражаю я. — Он посмотрел на меня так, будто я должна была разинуть рот от восторга или испугаться. Я сказала, что помогу ему освоиться, а он рассмеялся — прямо в лицо — и заявил, что помощь ему не нужна, только время.

Бабушка посмеивается.

— Похоже на обычную гордость.

— Скорее на раздутое эго.

Прежде чем она успевает ответить, скрипит сетчатая дверь, и в дом входит Мэтти. Она стягивает резинку с волос, позволяя длинным кудрям рассыпаться по спине.

— Ну, — говорит она, направляясь прямиком к холодильнику, чтобы налить себе чаю, — это было любопытно.

Я приподнимаю бровь.

— Ты показала ему домик?

— Ага. — Она выпивает полстакана, ставит его и опирается на столешницу. — Он… именно такой, каким я его и представляла.

— В смысле?

— В смысле, он рад здесь находиться ровно настолько же, насколько ты рада его видеть.

— Отлично, — стону я. — А бабушка считает, что мне нужно сделать ему скидку.

При этих словах бабушка отрывается от сэндвичей.

— Не скидку, дорогая. Проявить снисхождение. Это разные вещи.

Мэтти слабо улыбается, хотя в ее глазах мелькает сочувствие.