— Я люблю тебя, Амелия, — повторил он, расстегивая пуговицы на рубашке. — И прежде чем я скажу это снова, лаская твое тело губами и руками, мне нужно, чтобы ты кое-что поняла: я ничего от тебя не жду и не требую взаимности прямо сейчас. Но я сделаю все, чтобы ты это почувствовала.

Он наклонился, покрывая поцелуями мою ключицу, а затем уткнулся лбом в ложбинку между грудей. После чего сел и окончательно сбросил рубашку.

— И сегодня ночью я буду спать на твоем диване, или в твоей постели, если ты позволишь, а утром отправлюсь на работу прямо в этой же одежде, — он скинул строгие брюки, оставаясь в черных боксерах, которые ничего не скрывали. — А в перерывах между всем этим я отвечу на любой твой вопрос. Все, что пожелаешь.

Я обвила руками его шею, когда он навис надо мной.

— Прямо сейчас я хочу, чтобы ты просто замолчал.

И Джуд послушался. Он прижался ко мне всем телом, соединяя наши бьющиеся сердца, и принялся целовать, покусывать и ласкать мою кожу, пока я отвечала ему тем же.

Его ладони были горячими, а прикосновения — трепетными. Каждое движение заменяло собой тысячи несказанных слов.

А те слова, что он все же произносил вслух, сводились к трем коротким слогам, которые он повторял снова и снова.

Я люблю тебя.

И на этот раз я ему верила.

41 Джуда

Джуда

Вторник, 26 августа| 5:45

— Постарайся сегодня не высовываться, — сказал я, шагая по спальне Амелии с кружкой кофе в руках.

Это была уже вторая ее порция за утро — заслуженная награда за нормальный завтрак. Приготовить яичницу с блинчиками — меньшее, что я мог сделать после того, как она разрешила мне остаться на ночь. В ее постели.

— У меня есть хорошие зацепки, но действовать надо осторожно. В бюро при таких обвинениях обычно смыкают ряды, а со многими коллегами я до сих пор на ножах.

Амелия кивнула и потянулась за добавкой. Выглядела она сегодня лучше. На щеках появился румянец, кожа перестала быть серой. Несмотря на позднюю ночь и ранний подъем — мне ведь нужно было успеть вернуться в город, — мешки под глазами у нее исчезли.

— Я должен во всем удостовериться. — Я тяжело вздохнул. — Понимаю, что это паршиво, но нельзя пороть горячку. Просто... Пожалуйста, не выходи из дома без крайней необходимости.

— Я сегодня работаю на удаленке, — ответила она. — И собираюсь лечь спать, как только ты уйдешь.

— Не виню тебя. — Я поцеловал ее в щеку. — Ночью ты знатно вымоталась.

Амелия улыбнулась своим мыслям, поставила кружку на тумбочку и потянулась, со стоном выпрямив спину, а затем свернулась калачиком, как кошка.

— Знаю, ты все еще злишься из-за камер, — сказал я.

— И датчиков на дверях, — добавила она.

— Да. — Я с трудом сглотнул. — Но пожалуйста, пусть они пока поработают.

Она недовольно фыркнула, выражая протест, хотя ночью мы это долго обсуждали.

— Обещаю, — проворчала она, поправляя подушку под головой. — Я не из тех героинь, которые отказываются от охраны со словами: «Я не позволю злодею и дальше ломать мою жизнь», а потом их тут же похищают, потому что они отключили сигналку и пошли гулять в лес в одиночку. — Последние слова она подчеркнула ироничными кавычками в воздухе.

— Подсела на художку?

— Летом надо же было чем-то заниматься, — буркнула она. — Можно ведь одновременно страдать от депрессии и от скуки.

После двух оргазмов у нее и одного у меня мы провели ночь за откровенным разговором.

Начали с того, почему я не сказал ей, что служу в ФБР. Все свелось сначала к логичным объяснениям — мол, я ни при каких обстоятельствах не мог раскрыть легенду, а закончилось моим признанием: чувства к ней стали причиной того, что я начал выдавать ей крупицы правды. Например, свою настоящую фамилию.

Сказать остальное мне помешал страх.

Страх, что у нее будут неприятности, узнай она всю правду, ведь я бросил ради нее задание.

Страх, что ей не понравится эта версия меня.

Страх, что ей понравится именно эта версия, хотя мне самому она давалась тяжелее всего.

Чем дольше я работал под прикрытием у Валентайна, тем сильнее верил, что тот человек, которым меня заставляли быть, — единственный, кем я могу быть.

Она доказала, что я ошибался, с первой же секунды, как увидела меня, и доказывала это каждый миг после.

Амелия наблюдала за мной из-под полуприкрытых век, пока я застегивал рубашку, завязывал галстук и обувался. В последнюю очередь я убрал в карман кожаную корочку с удостоверением и пистолет. Сегодня он казался тяжелее обычного.

— Я все еще очень на тебя злюсь, — призналась она, повернувшись на бок и уставившись в стену. — Я понимаю, что у тебя были веские причины... Понимаю, что не все зависело от тебя... но легче от этого не становится.

Я опустился на колени у кровати и осторожно убрал волосы с ее лица.