Ну и хорошо. Клаксон Валентина Алексеевича вообще был очень вовремя. Иначе я бы стояла там до обеда.

Захожу в дом, снимаю кроссовки и сажусь прямо на пол в прихожей. Ноги не держат. Я только сейчас понимаю, что со вчерашнего вечера почти ничего не ела и всю ночь просидела у окна.

Сначала ждала, что он вернётся. Потом, что за ним приедет участковый. Потом...

Я тру лицо ладонями и выдыхаю.

Заставляю себя встать и пойти лечь хотя бы на пару часов.

Будит меня тётя Клава.

— Алисонька! — с порога начинает она. — Ты слышала, что вчера творилось?!

— Слышала, тёть Клав.

— Да что слышала, ты ж там была! — всплёскивает она руками и хитро щурится. — Ой, ну я всегда говорила, что этот городской шебутной. Видела, как он на площади с Генкой сцепился? Генка потом весь вечер хвастался, что ему нос не сломали, а сам красный как рак ходил!

— Он не сцеплялся, — говорю тихо. — Его толкнули в спину.

— Да какая разница, кто начал, — отмахивается тётя Клава. — Главное, что языки теперь без костей. Валька в магазине уже всем рассказала, что ты с Сапрыкинским внучком в обнимку по лугу бегаешь. А Нинка видела, как он тебя вчера на танцах обхаживал.

Молчу. Что сказать-то? Нет желания кому-то что-то доказывать и объяснять. Поэтому просто ставлю чайник.

— Алис, — тётя Клава говорит чуть тише. — Он тебя не обижает?

— Нет.

— Точно?

— Тёть Клав, — поворачиваюсь к ней и улыбаюсь. — Всё нормально.

Она хмурится. Она вообще очень хорошо умеет читать меня, как открытую книгу, и я об этом всё время забываю. Подходит, гладит по плечу.

— Что я тебе скажу, девочка. Люди пусть болтают. Мне важно только то, чтобы тебе плакать не пришлось.

— Не придётся, — отвечаю я уверенно. — Тёма не такой… — и осекаюсь.

Она кивает, но вздыхает так, будто бы не верит.

После её ухода я не сразу могу отойти. Вспоминаю вечер, когда два придурка порвали пакет посреди дороги. Вспоминаю, как Тёма пообещал купить мне ведро яиц, а я чуть не расплакалась от злости. А потом он и правда повёз меня в магазин.

Так дурацки. И так смешно.

В церковь иду к одиннадцати, чтобы занять себя хоть чем-то. Все уже там. Разговоры резко обрываются, когда я захожу во двор.

Светка подбегает первая, хватает меня за руки.

— Алис! Ну расскажи! Он правда из окна участка выпрыгнул? Мне Мишка сказал, а я не поверила!

— Правда.

— Ничего себе! — глаза у неё круглые. — А потом? Он к тебе пришёл? Ночью?

— Свет, — говорю мягко, — давай я тебе потом всё расскажу? Мне работать надо.

Она обиженно надувает губы, но отстаёт.

Лёхи нет и так даже лучше. Потому что после слов Тёмы про Кольта мне теперь трудно смотреть на бывшего одноклассника спокойно. Но я же его знаю с первого класса. Знаю, как он ревел, когда у него умерла собака. Как таскал мне ключи, когда я забывала их в школе. Он не мог ввязаться во что-то серьёзное. Или мог?

Не хочу об этом думать.

Берусь за кисть и отвлекаю себя работой.

Домой возвращаюсь уже под вечер. Перекусываю на скорую руку, расплетаю волосы и застываю у шкафа.

Он же сказал: «Я завтра приду».

Завтра — это уже сегодня. И уже вечер. А Тёмы нет.

Переодеваюсь в лёгкое летнее платье.

Собираю волосы в хвост, смотрю в зеркало и тут же корчу рожу своему отражению.

Стук в калитку раздаётся, когда за окном уже начинает садиться солнце.

Я выглядываю и замираю.

Тёма стоит у забора, переминаясь с ноги на ногу. Белоснежная футболка, джинсы, волосы приглажены. На брови полоска пластыря, на скуле желтеющий синяк. А в руке...

Букет.

Васильки, ромашки, какие-то ещё жёлтые цветочки и... я прищуриваюсь... несколько веток тёмно-синего дельфиниума.

Я выхожу на крыльцо, стараясь не улыбаться.

— Привет, — говорит он и протягивает цветы. Смотрит куда-то мне в плечо. — Это тебе.

— Спасибо, — беру букет и подношу к лицу. — Тём... а это не дельфиниум с клумбы Валентина Алексеевича?

Он краснеет. Реально краснеет! Я такого раньше не видела.

— Ну... дед разрешил, — бурчит он. — Сказал, можно. Только не все. Хотя я, кажется, всё-таки, все срезал, — он хмурится и чешет затылок.

Я начинаю смеяться.

— Ты ограбил деда! Он же на эту клумбу три года положил!

— Он сам сказал... там, в общем... — он вздыхает. — Ладно. Я потом новые посажу.

— Ты? Посадишь?

— Ну, вместе посадим, — поднимает на меня улыбающийся взгляд.

Мы стоим так несколько секунд. Потом он откашливается.

— Может, погуляем?

— Где? — улыбаюсь я.

Почему-то мне нравится смущающийся Тёма. Он такой… милый…

— Ну, где захочешь, — пожимает он плечами.

Я забегаю в дом, ставлю цветы в банку с водой, хватаю старую плетёную сумку. Кладу туда термос с чаем, свёрнутое покрывало, пару вчерашних пирожков с вишней. Задерживаюсь на секунду и добавляю яблоко.

Когда выхожу, Тёма смотрит на сумку с подозрением.

— Это что? Опять комбикорм?