— Тём, помнишь, ты говорил про Кольта? Тот разговор, который подслушал. Можешь повторить слово в слово? Всё, что запомнил.
Пауза.
— Зачем?
— Просто скажи.
— Алис, — голос Тёмы меняется, — что случилось?
Глава 45. С поличным
— Алис? — снова зовёт Тёма. — Ты слышишь меня?
Слышу. А ещё слышу, как внутри меня упрямый голос твердит: скажи «нормально», как обычно. Зачем ему ещё и эти проблемы? У него и так их выше крыши. Это же не он, не он. Разберутся тут, на месте, а ему эта головная боль не нужна. Просто скажи: «нормально».
Но за эти дни я сказала это слово столько раз, что оно потеряло смысл и вкус его стал, как жвачка, которую жуёшь слишком долго.
— Иконы пропали, — выдыхаю я. — Сразу после твоего отъезда, Тём.
И рассказываю всё. Тишина несколько секунд, а потом Тёма произносит:
— Я приеду.
— Нет.
— Алис…
— У тебя завтра пересдача, — напоминаю я. — Ты сам сказал, что нельзя тащить хвосты в новое.
— Ты опять хочешь сама.
— Я не…
— Алис, — голос у него тихий, но твёрдый. — Помнишь, что я сказал на лугу? Это не просто красивая фраза. Ты не обязана справляться одна.
В горле встаёт ком. Я прижимаю телефон к уху, как будто так он ближе.
— Помню.
— Тогда слушай.
И он рассказывает мне. И про «неделю», и про «у меня клиенты», и про то, как Лёха сказал, что никуда я не денусь, потому что он мне ещё со школы нравится. Последние слова мне кажется, я прямо слышу, как Тёма цедит сквозь зубы.
Лёха. Он всё лето был рядом, а я радовалась, что он «тоже за церковь переживает».
— Алис?
— Всё хорошо, — говорю я и тут же ловлю себя. — Только… мне больно, Тём.
— Ты не виновата.
— Знаю. Но… всё равно.
— Алис, к нему не ходи. Обещай. Меня дождись. Поняла?
После разговора с Тёмой в груди смешиваются два чувства. С одной стороны, мне больно и обидно, неужели, я такая дурочка? Так легко поверила… А с другой… это Тёмино «я приеду»… Так тепло от его слов.
Конечно, я хочу его увидеть. Очень хочу. Но ему надо решить всё там, в городе. В чужом для меня городе.
Уснуть всё равно не получится и я решаю сходить к Валентину Алексеевичу.
Он, увидев меня, не удивляется.
— Что-то случилось, Алис.
Я тяжело выдыхаю и рассказываю.
Валентин Алексеевич слушает, не перебивая, но, когда я замолкаю, говорит:
— Наконец-то.
— Что? — непонимающе смотрю на него.
— Наконец-то ты пришла и сказала. Дед твой такой же был. Всё сам, — он осекается и откашливается. — Ладно. Не об этом.
Он достаёт телефон.
— Никитич? Валентин. Дело есть. Да, по иконам. Приходи.
Участковый приходит через двадцать минут, внимательно выслушивает рассказ деда, иногда косится на меня.
— Кольта я знаю, — говорит, наконец, Никитич. — По вагонам он у меня в деле, да всё не взять: сам не лезет, чужими руками. А с иконами другой разговор, тут по полной дадут. Только нужен кто-то из своих. Или чтобы с поличным.
Они оба смотрят на меня.
— Он трус, — говорю я. — И не злой. Просто слабый. Но я с ним поговорю.
— Одна — нет, — тут же говорит Валентин Алексеевич.
— Я обещала Тёме не ходить одна. Вы будете рядом. Только, чтобы он вас не видел.
Лёху я нахожу на следующий вечер у колонки. Говорю тихо:
— Лёш, надо поговорить, — подхожу к нему со спины.
Он оборачивается и я уже по глазам вижу, что боится.
— Дубликат ключа ты вернул вечером, — говорю я сразу же. — Хотя просил на десять минут. В райцентре есть мастерская по ключам. Тётя Клава видела тебя там в четверг.
Тётя Клава, конечно, ничего не видела. Но я смотрю на Лёху и понимаю, что мой блеф сработал.
— Я не хотел, — выдыхает он.
— Лёш...
— Алис, я не хотел! — голос срывается. — Кольт меня тогда вытащил, когда за вагоны брали. Отмазал. Я ему должен был, понимаешь? Он сказал: иконы никому не нужны, в ящике гниют, а люди хорошие найдутся, позаботятся о них.
Лёха хмурится и сжимает губы.
— А про Силаева? — спрашиваю я. — Зачем ты это сказал?
— Это Кольт. Он сказал: свали на городского, он всё равно уедет, никто не вступится. А я подумал… уедет и забудется.
— Где иконы, Лёш?
Он долго молчит.
— В депо. На станции. Кольт через три дня должен отдать их человеку из области.
Тут из укрытия выходят участковый и Валентин Алексеевич. Лёха оборачивается, бледнеет и вдруг, вопреки моим ожиданиям, не бежит. Только вздыхает.
— Я покажу. Только можно я сам скажу батюшке?
— Скажешь, — отвечает Никитич. — Всем скажешь.
Кольта берут с поличным, когда он приходит за иконами. Батюшка терпеливо выслушивает рассказ Лёши и прощает блудного сына. Я очень прошу участкового похлопотать за Лёшу, чтобы ему дали не так много. Он же помог нам.
Вечером я пишу Тёме: