— Выкинул, Тём. Ты за две недели ни разу отцу не позвонил. Ни разу, — дед поднимает палец. — Про университет хоть слово сказал?

Молчу.

Потому что нет. Ни слова. Даже в голову не приходило. Телефон вообще последние дни валяется на дне рюкзака, а когда я его достаю, то только затем, чтобы проверить, не написала ли Рыжая.

— Вот, — кивает дед, будто прочитал мои мысли. — Так не бывает, внучок. Нельзя начинать новое, пока старое хвостом за тобой волочится. Оно потом догонит. И обязательно в самый неподходящий момент.

— И что мне, по-твоему, делать? Вернуться и всё бросить?

— Вернуться и всё решить.

— А потом?

— А потом видно будет.

— «Видно будет», — передразниваю я. — Классный план, дед. Просто огонь.

Он не обижается. Только вздыхает и трёт колено.

— Я не о том, чтобы вам с Алисой запретить, — говорит он тише. — Дурак я, что ли? Я вижу, как вы друг на друга смотрите. Весь посёлок видит. Но есть одна вещь, которую ты, кажется, не понимаешь.

— Какая?

— Ты сам для неё сейчас — самая большая опасность.

Меня как током бьёт.

— Чего?

— Не в том смысле, — дед морщится. — Не как те придурки в переулке. Ты не обидишь её руками. Ты обидишь тем, что случится, когда вся эта сказка про деревенское лето кончится. Ей мало, что ты рядом. Ей важно, чтобы ты остался. А человеку, у которого все уходили, это важнее, чем воздух. Ты понимаешь?

Я сглатываю.

Алиса. «Мне страшно поверить, что ты серьёзно. Потому что, если поверить, потом будет больнее».

Блин.

— Я обещал ей, — говорю глухо. — Вчера. Что не уеду просто так.

— «Просто так», — подхватывает дед. — Вот и не уезжай просто так. Уезжай по-человечески. С разговором, с делами в порядке, с понятным «вернусь». А не так, что тебя отсюда вышвырнули после драки с полицией, а она осталась одна и слушает, как про неё судачат.

Это бьёт. Потому что он прав. Опять прав, чёрт возьми.

Я встаю и начинаю ходить по комнате. Не могу сидеть. Руки некуда деть, и я то засовываю их в карманы, то вытаскиваю.

— Дед, — говорю я, наконец, и останавливаюсь, — ты не понимаешь. У меня так никогда не было.

— Как?

— Вот так!

Рука сама тычет куда-то себе в грудь, и выходит по-дурацки. Но мне плевать.

— Я с ней… я рядом с ней как не я, — выдавливаю я. — Я не знаю, как объяснить. Я с утра просыпаюсь и думаю: где она, чем занята, не обидел ли её кто. Я два дня на пасеке мозги себе выбивал молотком, а всё равно только она в голове. Я ей сказал, что она не развлечение. И это правда, дед. Я не вру. Я не знаю, что это, но… А ты меня гонишь!

— Да не гоню я тебя! — дед подходит ко мне и кладёт ладонь на плечо. — Слушай меня внимательно, внучок. Если это у тебя настоящее, оно никуда не денется. Ни от расстояния, ни от учёбы, ни от отца твоего. Настоящее — оно потому и настоящее, что его никаким ветром не сдует. А если сдует…

— Не сдует, — перебиваю я.

— Тогда тебе нечего бояться.

Вот ведь. Вроде всё просто. А внутри такой раздрай, что хочется выть.

Потому что умом я понимаю. Понимаю, что он прав. Что надо разобраться с универом, который я и так еле тащу. Что с отцом надо поговорить нормально, а не через мамины сообщения. Что нельзя просто остаться здесь и сделать вид, что остальной жизни не существует.

А сердце упёрлось и твердит: нет. Нет! Не уезжай. Ты ей обещал!

— А если она подумает, что я просто сбежал? — спрашиваю тихо. — Что я такой же, как все? Пообещал и свалил?

— А ты сбегаешь?

— Нет!

— Тогда скажи ей это. Прямо. Глядя в глаза.

— Она расстроится.

— Расстроится, — соглашается дед. — Но лучше пусть расстроится от правды, чем потом будет месяц ждать, когда ты объявишься.

Молчу. Сжимаю кулаки.

— Суббота, — напоминает дед. — До неё ещё есть время.

— Мало.

— Всё лучше, чем ничего.

Он идёт к двери, но останавливается на пороге.

— Тём.

— Ну?

— Я не враг тебе. Что бы ты сейчас ни думал.

Не отвечаю. Он и не ждёт. Выходит и осторожно прикрывает за собой дверь.

Я остаюсь один посреди комнаты.

Потом поднимаюсь к себе. Закрываю дверь. Падаю на кровать прямо в одежде. Пялюсь в потолок.

Суббота.

Три дня.

Вспоминаю её руки на моём лице. Зелёные глаза. «Я тебе верю, Тём».

Верит она. А я собираюсь сказать, что мне надо уехать.

Скребёт под рёбрами, как тогда после её «никто». Только сейчас хуже. Потому что тогда я мог злиться на неё. А сейчас злиться не на кого. Даже на деда не получается.

Разворачиваюсь на бок.

Завтра. Приду и скажу сам. Всё как есть. Без вранья и без красивых слов, которых у меня всё равно нет. Скажу, что мне надо уехать, но я вернусь. Что это не побег.

— Завтра, — шепчу я.

И закрываю глаза, хотя знаю, что уснуть вряд ли получится.

Глава 42. Кто остановится первым?