Слышу за спиной какой-то шорох. Оборачиваюсь и получаю в лицо одуванчиком.

— Что, охранник? Заблудился?

Не успеваю закрыться, как Алиса ещё раз хлопает меня пушистым шаром прямо по носу.

Белые пушинки взрываются у меня перед лицом. Часть тут же лезет в нос, часть — в рот. Я фыркаю, кашляю, отплёвываюсь, а Алиса уже убегает по лугу, смеётся и оборачивается через плечо.

— Ах ты ж! Ну, держись, Рыжая! — кидаюсь за ней.

Срываю первый попавшийся одуванчик и бегу следом. Трава хлещет по ногам, воздух пахнет пылью, мятой и чем-то сладким. Алиса смеётся, когда я почти догоняю её, и резко уворачивается. Я промахиваюсь, одуванчик разлетается в воздухе белым облаком, и пушинки снова летят мне в лицо.

— Да блин! — хмурюсь я, сплёвывая пух.

Смотрю, как Алиса убегает от меня по лугу. И я снова срываюсь и бегу за ней.

В какой-то момент я, всё-таки, догоняю её. Тянусь рукой, чтобы легко коснуться плеча, но Алиса резко разворачивается, снова пытается ударить меня одуванчиком, и мы оба теряем равновесие.

Сначала падает она. Я успеваю подхватить её за локоть, но вместо спасения падаю сам. Прямо на задницу и Алиса приземляется на меня. Трава бьёт по лицу, воздух вырывается из лёгких, а над нами взлетает целая стая белых пушинок.

Мы оказываемся сидящими прямо посреди луга. Я — на пятой точке, Алиса — на мне, упершись ладонями мне в грудь. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Потом Алиса резко вскакивает с меня и садится рядом.

— Ты ненормальный, — бурчит она, вытирая ладонью глаза.

— Какой есть, — хмыкаю довольно, закладывая руки под голову.

А прикольно тут лежать. Жаль только Рыжая с меня слезла.

Она сидит рядом, но вдруг морщится и опускает взгляд на колено.

— Ай.

Я моментально перестаю улыбаться.

— Что?

— Да ничего, — сразу говорит она и дёргает ногой назад. — Царапнула просто.

Конечно, «ничего». У неё, кажется, всё всегда ничего.

Быстро сажусь и перехватываю её лодыжку осторожно, но твёрдо.

— Покажи.

— Да ерунда.

— Покажи, Алиса.

Не знаю, почему голос выходит таким. Тихим, но без шуток. Она смотрит на меня секунду, потом сдаётся и вытягивает ногу.

На коленке тонкая царапина. Небольшая, но кровь выступила яркой красной полоской.

— Сиди, — говорю я.

Открываю бутылку, которую прихватил у церкви, и аккуратно промываю рану.

Алиса сначала шипит, но не отдёргивается. Сидит тихо. Я очищаю осторожно царапину от травинок и пыли, стараясь касаться как можно мягче. Никогда не думал, что могу трогать кого-то вот так. Не хватать, не тянуть, не прижимать к себе, а просто касаться. Бережно даже, блин.

— У тебя такое серьёзное лицо, — тихо говорит Алиса.

— Потому что пациент такой, — бурчу я, не поднимая головы. — Всё время говорит «нормально», когда не нормально.

Она молчит.

И вот тут меня будто догоняет. Не царапина. Не луг. Не одуванчики. А вчерашний вечер. Её мокрое от слёз лицо в тёмном переулке. Дрожащие пальцы. То, как она возвращала мне куртку и не смотрела в глаза.

Я всё утро пытался поверить в её «нормально». Очень хотел поверить. Потому что так проще. Если Алиса смеётся, бегает по лугу и бьёт меня одуванчиками по носу, значит, всё правда прошло. Значит, можно выдохнуть.

Нифига не прошло, блин!

— Алис, — говорю я тихо, поднимая на неё взгляд. — Ты правда в порядке?

И всё меняется сразу.

Только что она улыбалась. Смеялась. А теперь улыбка исчезает и взгляд становится таким…

Она аккуратно забирает ногу.

— Я же сказала. В порядке.

Голос какой-то слишком ровный. И от этого мне становится ещё хреновее.

— Не ври мне, — вырывается у меня.

Алиса резко вскидывает на меня взгляд.

— Я не вру. Отстань.

— Врёшь. Спряталась там в себе и думаешь, если улыбаешься, я не вижу? я всё вижу, Алис. Хватит прятаться.

Алиса отворачивается. Долго смотрит куда-то.

— Я не люблю показывать эмоции, — наконец, говорит она тихо. — Они людям мешают.

— Кому мешают?

— Всем. Валентин Алексеевич переживает. Тётя Клава будет охать. Лёша начнёт бегать и кого-нибудь бить. Батюшка скажет, что надо молиться. Все будут делать что-то, потому что я не справилась. А я справилась. Сама справилась. Это моё. Сама разберусь.

Она произносит это упрямо, почти зло. Но я-то слышу, как дрожит её голос. Справилась она, ага. Разобралась.

— Ты не обязана справляться одна, Алис, — говорю я.

Она смеётся коротко. Без радости.

— Красиво звучит. В книжке прочитал? Только я привыкла. Забудь.

Меня эти слова цепляют сильнее, чем я ожидаю. Не потому что жалко. Жалость тут вообще не то. Просто хочется взять это её «привыкла» и стереть к чертям. Чтобы не было никакого «всегда одна». Чтобы был я. Рядом.

— А вчера?

Алиса закрывает глаза и я вижу, как она напрягается вся, будто удар ждёт.

— Вчера я тоже справилась.

— Нет, — тихо говорю я. — Вчера тебе было страшно.