Из-под старой серой краски местами проступает белый камень. Окна высокие, арочные, с мутными стёклами. Внутри пахнет пылью, деревом, известью и чем-то старым, тёплым.

— Вы правда её восстанавливаете? — спрашиваю я.

— Ага, — Алиса проводит кистью по раме, ровно, аккуратно. — Она почти сто лет тут стоит. Её закрывали, склад из неё делали, потом вообще забросили. Крыша текла, пол проваливался. Мы с батюшкой и ребятами третий месяц возимся. Где-то сами, где-то мастеров зовём. Деньги собираем всем селом.

— Ты тоже собираешь?

— Я всё делаю понемногу. Крашу, чищу, мою, с документами помогаю.

Я смотрю на неё. Она говорит о церкви просто, без пафоса, но в голосе появляется такая мягкость, что я невольно залипаю. На то, как её пальцы держат кисть. Как она чуть прикусывает губу, когда выводит ровную линию. Как прядь выбивается из-под платка и падает на щёку, а она, испачканная краской, тыльной стороной ладони заправляет её обратно.

И я вдруг понимаю, что мне нравится смотреть на неё.

Не просто нравится, как на красивую девчонку. Хотя, блин, красивая она, фиг ли отпираться. Она не кокетничает, не строит глазки, не пытается понравиться. Просто делает что-то. Красит эту старую раму. А меня так это заводит. Круче любых поцелуев.

— Чего уставился? — не оборачиваясь, спрашивает она.

— Не уставился.

— Конечно. Просто повернуться боишься?

— Типа того, — бурчу я и отворачиваюсь, потому что она опять попала.

Внизу кто-то громко роняет доску. Алиса даже не вздрагивает, только кричит:

— Миш, ты живой?

— Живой! — отзывается парень снизу. — Доска нет!

Алиса смеётся и снова берётся за раму. Я смотрю вниз. Ребят и правда несколько: Мишка, невысокий коренастый парень; две девчонки у входа отмывают плитку; худой пацан в кепке таскает ведра.

И ещё один.

Долговязый. Цветастой рубашки сегодня нет, зато есть старая серая майка, заляпанная известью, и та же наглая рожа. Лёха, блин. И он здесь!

Стоит у стены и на меня таращится.

Ну, привет, Жердяй.

Радости от встречи я не испытываю. Судя по его лицу, он тоже.

— А это что тут забыло? — громко спрашивает Лёха, не отрывая от меня взгляда.

Алиса даже не поворачивается.

— Это Артём. Ты разве не помнишь его? Он пока просто стоит и притворяется полезным. Не мешай ему, Лёш, у человека сложный этап развития.

Кто-то из ребят хмыкает. Я сжимаю челюсть. Лёха кривится.

— Тут вообще-то работают, — бурчит он. — А не перед девчонками рисуются.

Я уже открываю рот. Очень хочется послать его далеко и чтобы не заблудился. Но Алиса резко кидает на меня взгляд.

И я молчу.

Сам офигеваю от этого. Молчу. Не потому что нечего сказать. А потому что она попросила взглядом. Твою мать, Силаев, ты совсем поплыл.

— Есть ещё кисть? — говорю вместо этого Алисе. — Помогу.

— А ты умеешь?

— Я заценил твоё чувство юмора, — хмыкаю я, глядя ей в глаза.

— После истории с комбикормом я ничему не удивлюсь, — невинно отвечает она, но кисть, всё-таки, протягивает.

Я беру её, нечаянно касаясь Алисы. Она не сразу отдёргивает руку. Просто смотрит на меня секунду дольше обычного, а потом отворачивается и показывает:

— Вот так. Не заливать, а тонко. Видишь? Старое дерево живое, его нельзя забивать краской. Нужно, чтобы дышало.

Я киваю, хотя половину слов пропускаю мимо ушей. Потому что она стоит очень близко. Пахнет краской, пылью, солнцем и всё равно собой. Рыжей. Невыносимой.

Время почему-то начинает идти иначе. Я крашу, криво, конечно, поначалу. Алиса поправляет мою руку, ворчит. Потом рассказывает, где раньше был алтарь, как нашли под слоем грязи старую плитку, как одна бабушка принесла пожелтевшую фотографию церкви до войны, и теперь они пытаются восстановить всё хотя бы похоже.

Я слушаю. Реально слушаю. И сам себе удивляюсь.

Лёха пару раз проходит мимо, демонстративно громко шоркая ботинками по доскам. Бросает в меня недовольные взгляды. Я делаю вид, что в упор его не вижу. да пошёл он.

Всё моё внимание на Рыжей. На том, как она щурится от солнца, как поправляет платок на волосах, как морщит нос, когда капля краски попадает ей на палец. На том, как она сдувает прядь с лица, но та упрямо возвращается обратно.

И мне хочется убрать эту прядь самому.

Но я не трогаю. Просто стою рядом и делаю вид, что очень занят рамой.

Так проходит утро. Солнце поднимается выше, доски нагреваются, краска подсыхает пятнами на пальцах. Я успеваю испачкать футболку окончательно, ладони, локоть и, кажется, даже ухо.

— Обед! — кричит снизу одна из девчонок. — Всё, кисти бросаем! На речку идём, пока жара не добила!

Снизу сразу начинается оживление.

Я уже собираюсь спуститься и свалить, потому что вроде как не из их компании. Да и дед наверняка ждёт. И вообще… что я здесь забыл?

— Артём, — зовёт Алиса.

Я оборачиваюсь.