Красное платье. Ярким пятном вспыхивает на какие-то секунды у кирпичной стены в глубине переулка.

— Алиса! — вырывается из горла.

Сердце моментально срывается в хаотичный бешеный ритм. Срываюсь и бегу.

Вспышка гаснет, но мне уже не нужен свет. Глаза адаптируются к полумраку.

Двое. Двое каких-то конченых ублюдков зажали её в углу. Один крепко держит Алису за локти сзади, а второй лапает её за талию, пытается нагнуть, гнусно ржёт и лезет губами к её шее.

— Отвали! Отпусти меня, тварь! — Алиса вырывается из последних сил, бьёт каблуком кому-то по голени, дёргает головой, извивается, но они тяжелее, они сильнее. И их двое.

Во мне будто что-то лопается. С глухим треском. Вся злость, весь страх за неё, вся херня этого вечера мгновенно превращаются в комок ярости.

Я подлетаю в два прыжка. Вектор движения не меняю — на ходу вкладываю весь вес тела, всю силу в правый хук.

Кулак влетает прямо в челюсть тому, что лез к её шее. Звук сломанного хряща режет слух. Урод даже пикнуть не успевает. Ноги у него подкашиваются и он мешком валится прямо на асфальт, сразу отключаясь.

Алиса лишь коротко охает, но ничего не говорит. Просто смотрит на меня. но в этом взгляде столько эмоций!

Любые слова были бы сейчас лишними.

Второй ублюдок с испугу отпускает её. Алиса сразу отлетает в сторону, прижимается к стене, закрывает лицо трясущимися руками и всхлипывает. Шмыгает носом, плачет навзрыд.

Я шагаю вперёд. Внутренности клокочут от желания просто забить этого урода до смерти.

Второй парень шарахается назад, поднимает кулаки, и тут его лицо попадает в отблески от фонаря.

Губы расплываются в ухмылке. Какого…

— Силыч? — гнусавит этот урод, утирая нос. — Ты совсем страх потерял? Из-за какой-то девки на своих прыгаешь?

Я узнаю этот грубый голос и прыщавое лицо. Глухарь.

— Глухарь! — я делаю шаг к нему, до хруста костяшек сжимая кулак. — Ты чё, совсем страх потерял?!

— А чё я?! — шипит он, косясь на своего вырубленного кореша. — Мы с пацанами выйти решили, смотрим, тёлка одна трётся, красивая, в красном. Думали, отдохнём вместе! Откуда я знал, что это твоя?! Ты чё, из-за неё на нас попёр? Мы ж свои!

— Завали, — рычу на него и он опять отшатывается. Хлопает зенками.

— Силыч, да ты остынь… — он делает шаг назад, поджимая губы, но в глазах у него пляшет трусливая злоба. — Отец твой узнает, с кем ты тут из-за шалав махаешься…

Это становится последней каплей.

Я резко замахиваюсь правым, делая ложный выпад вперёд.

— Да всё! — орёт Глухарь, в страхе закрывая лицо руками и падая на задницу.

Я тяжело и рвано дышу. В крове хреначит такой адреналин, что пульс подскакивает до предела. Кулаки всё ещё сжаты так, что ногти въедаются в ладони. Перевожу дыхание, пытаюсь погасить гудящий внутри пожар, и только потом поворачиваюсь.

Алиса сползла по кирпичной стене на корточки. Она обнимает себя за колени, прячет лицо и плечи её непрерывно трясутся от рыданий. Тихие, но бьющие наотмашь всхлипы прорезают тишину переулка.

Капец. Чёрт.

Потусили в клубе.

В груди всё переворачивается. Жгучая вина впивается прямо под рёбра. Это я виноват. Притащил её сюда, бросил, заставил переживать этот кошмар…

Придурок.

Подхожу к ней и опускаюсь на корточки.

— Алис… — зову тихо.

Она не поднимает головы, только сильнее сжимается в комок, судорожно вдыхая воздух.

Я аккуратно, медленно, чтобы не испугать, накрываю её дрожащие пальцы своей ладонью. Нащупываю её узкое тонкое запястье. Алиса чуть дёргается, но не вырывается. Только поднимает на меня мокрое от слёз лицо. Зелёные глаза блестят в темноте, полные обиды, страха и разочарования.

Ненавижу себя за то, что довел её до этого.

Сглатываю, прежде чем сказать.

— Всё кончилось. Пойдём со мной.

Я осторожно беру Алису за руку, сжимаю её пальцы в своей ладони и мягко, но уверенно тяну за собой прочь из этого тёмного, проклятого переулка.

До тачки мы доходим в полной тишине. Я снимаю с себя куртку и молча накидываю Алисе на плечи. Она не сопротивляется, но и не смотрит на меня. Заворачивается в неё, как в кокон, сжимается на пассажирском сиденье и уставляется в тёмное боковое стекло.

Я завожу мотор, вжимаю педаль газа, и тачка со скрежетом срывается с места.

Мы едем назад, в деревню. Дорога разрезает ночную тьму, а в салоне висит настолько тяжёлая, звенящая тишина, что становится тошно. Только тихий шуршащий шум шин об асфальт и рваное, сбивчивое дыхание Алисы.

Меня штормит. Внутри, где-то под рёбрами, разрастается едкое, отвратительное чувство.

Вина.

Оно не просто колет. Оно жжёт изнутри до тёмной гари, перемалывает кости в труху. Я, блин, Артём Силаев. Я привык, что мне всё сходит с рук, привык быть хозяином положения, смелым, уверенным. А сейчас сижу за рулём собственной тачки и чувствую себя самым последним, самым ничтожным придурком на свете.