– В четвёртую. Изолированно.

Конвоир – молодой, малорослый ефрейтор – молча взял Лёву за плечо, повёл в сторону лестницы, которая спускалась вниз. Барыга напоследок оглянулся, бросил на Карася долгий, тяжёлый взгляд. Ничего не сказал.

Мы с Мишкой остались у стойки. Карась подписал строку в журнале задержаний, отдал перо дежурному. Только после этого двинули к оперативной комнате. Правда, не дошли.

– Чёрт… – Карась остановился, поморщился, как от зубной боли. – Башка совсем не варит. Идём, Гуревича проверим. Как он там.

Двинулись обратно по коридору, свернули к двери, ведущей во внутреннюю тюрьму. Здесь коридор Управления упирался в массивную стальную решётку, за которой начиналась вотчина коменданта следственного изолятора. Дальше – короткий тамбур, ещё одна дверь, обитая полосами железа, и уже за ней – сам блок с одиночками.

Сразу за решёткой располагалась дежурка. Тесная комнатка с массивным столом, сейфом у стены, дощатой доской с латунными крючками и номерами камер. На доске – ключи, аккуратно развешенные в порядке номеров. Рядом на гвозде – прошнурованный, прошитый суровой ниткой журнал учёта арестованных, толстенный, как поповская Псалтырь.

За столом сидел старший лейтенант Рябинин, лысоватый мужик со слишком узкими для его комплекции плечами. Дежурный комендант внутренней тюрьмы. Один из тех людей, которые ходят с абсолютно одинаковым выражением лица, что бы ни творилось вокруг.

Мишка спросил про Гуревича, старлей посмотрел на нас, потянулся к журналу, полистал.

– Спит ваш Гуревич. С трёх часов ночи дрыхнет. Фельдшер его нормально обработал, с ключицей разобрался, промыл, перевязал. Пантопон вкололи для сна, чтоб не орал. К обеду будет в норме. Хоть на танцы веди.

– Ясно. Разбудите его ровно в десять, покормите. Мы часам к одиннадцати придём.

– Понял, товарищ капитан.

Рябинин черкнул отметку в журнал, поднял на нас взгляд.

– Да, кстати. Тут ночью по вашему арестанту звонили.

Мы с Мишкой переглянулись.

– Кто? – поинтересовался капитан.

– Военврач из госпиталя на Французском бульваре, – Рябинин заглянул в свои записи, пожевал губами. – Вот. Старший лейтенант медицинской службы Скворцова. Звонок поступил в три ноль восемь. Дозвонилась через коммутатор гарнизона, потребовала соединить с дежурным по внутренней тюрьме.

– Через коммутатор гарнизона, – я хмыкнул. – Настойчивая, значит.

– Настойчивая – это мягко сказано. – Согласился Рябинин. – Характер – чистый огонь. Сходу давит медициной. Мол, у арестованного серьезное ранение, острая необходимость ухода. Если не обеспечить, наступит гнойная инфекция, а следом – сепсис. Сказала, если не передам информацию, лично буду нести ответственность.

– А кому передать-то надо было? – усмехнулся Карасев.

– Дык вот, товарищу старшему лейтенанту, – Рябинин кивнул в мою сторону. – Так и сказала: «передайте Соколову».

Мишка выразительно хмыкнул, покосился на меня, поиграл бровями. Глумится, гад.

– Ага, она именно из-за арестанта и звонила, – с абсолютно серьезной интонацией, которая совсем не вязалась с его довольным лицом, прокомментировал Карасев.

– Есть такое. – Кивнул дежурный, не до конца понимая намеки капитана. – Я ей объяснил, что арестованный находится под медицинским наблюдением, его состояние стабильное, никаких дополнительных вмешательств не требуется. И положил трубку. Так она через десять минут перезвонила. Уже спокойнее. Попросила передать: если состояние ухудшится – вызывать её лично, круглосуточно. В рапорт звонок внесу, но не как инцидент – как справочное обращение. Пусть себе беспокоится, врач она, судя по всему, добросовестный.

Мишка снова по-идиотски хихикнул, как гимназистка, толкнул меня плечом.

– Ну вот, видишь, Соколов. Наш доктор ради Гуревича готова приехать лично. Или не ради Гуревича…

– Ой, все, – я отмахнулся от капитана. – Идемте, товарищ Карасев, того и гляди начальство вернется.

Карась двинулся вперед, к выходу, но всю дорогу тихо напевал себе под нос: «Я пришёл, тебе нема… пидманула, пидвила…». Еле выдержал, чтобы не нарушить прилюдно субординацию и не отвесить ему подзатыльник.

В оперативной комнате было пусто, все группы, как обычно, разбежались по своим секторам выполнять поставленные задачи. Зато дым стоял коромыслом. На столе стояла пепельница, до отказа набитая окурками. Видимо, коллеги ушли отсюда недавно.

Мишка бросил кепку на подоконник, опустился на стул. Вытащил из кармана монету, которая по-прежнему путешествовала с ним по фронту, принялся гонять ее между пальцев. Причем монету Карась вообще никогда не забывал. Если приходилось переодеваться, перекладывал ее из одних штанов в другие. Мне кажется, для капитана это какой-то талисман. Я даже пару раз спрашивал, но Мишка отшутился. Не захотел рассказывать.

Я устроился напротив.