Ещё в начале застолья я заметила, что неудачно отрегулировала длину бретелей платья. Они постоянно сползают с плеч, и мне приходится их поправлять. Поэтому перед выходом я на всякий случай подтягиваю их повыше.

Мне кажется, что в уборной никого нет. По крайней мере, никаких голосов я не слышу. Но стоит только толкнуть дверь, как в поле зрения попадает Ромка, промокающий бумажным полотенцем забрызганную вином рубашку.

Ноги деревенеют и слушаются неохотно. До свободной раковины всего несколько шагов, но я умудряюсь растянуть их на целую вечность.

Наконец останавливаюсь перед ней, подношу ладони к крану и жду, пока сработает сенсор.

Давно заметила закономерность: чем дороже заведение, тем мудрёнее в нём сантехника. Чтобы просто помыть руки, сначала приходится разгадать целый ребус.

Мы с Ромкой встречаемся взглядами в отражении зеркала. Его губы плотно сомкнуты. По скулам перекатываются желваки.

— Нужен совет? — всё-таки спрашиваю.

Бывший муж слегка кивает:

— Да. Давай.

— Во-первых, вода должна быть холодной. Во-вторых, попробуй лимонный сок или перекись водорода. Они нейтрализуют пигмент.

Пятен много. Мелкие красные брызги рассыпались по груди. Выглядит не критично, но оставить так до конца вечера — не вариант.

Ромка ненадолго уходит в зал за лимоном. Не знаю, зачем я остаюсь его ждать. Наверное, раз уж сама полезла со своими советами, глупо теперь сбегать.

Я не боюсь. Уж точно не переживаю, что потеряю контроль. Не потеряла же за год, хотя при желании поводов можно было найти предостаточно.

Это не какой-то посторонний мужчина. Я… родила от него сына. Что само по себе говорит об уровне близости совсем другого порядка.

Когда он возвращается, я берусь помогать.

Бывший муж упирается бёдрами в край раковины, а я останавливаюсь перед ним и прижимаю к белой рубашке салфетку, смоченную лимонным соком.

Воздуха вокруг становится мало.

Вдыхаю через раз. Выдыхать — забываю.

Между нами остаётся какое-то расстояние. Примерно сантиметров двадцать. Но для личного пространства его недостаточно.

— На тебя уже девушки постарше засматриваются, — не удерживаюсь от подкола. — Расширяешь целевую аудиторию?

Красные брызги на белой ткани постепенно бледнеют. Правда, не слишком охотно. Поэтому приходится повозиться.

Я прижимаю салфетку возле расстёгнутого ворота. Даю время подействовать. И невольно задеваю большим пальцем тёплую кожу.

Чувствую, как взгляд Халдеева замирает где-то на уровне моих ресниц. Он не дёргается, но весь какой-то собранный. Заряженный.

Его сердце отбивает быстрый, тяжёлый ритм.

Моё, наоборот, подозрительно притихает.

— Я ещё и виноватым остался, — отвечает Рома. — Оказывается, из-за моей невнимательности столкнулись.

У него негромкий, хрипловатый голос. Слова тянутся медленно. Обволакивающее.

Это так обманчиво, божечки. Можно подумать, что ни колоть, ни спорить, ни гнуть своё до победного он в принципе не способен. Но я-то знаю, что ещё как способен.

— Ты не виноват, это она так флиртовала, — поясняю я. — Старый способ завязать разговор и привлечь внимание понравившегося мужчины.

— Буду иметь в виду, — роняет бывший муж.

— Что именно?

Я переминаюсь с ноги на ногу.

Поднимаю глаза и проваливаюсь в тёмную воронку его зрачков. Буквально вязну в них, как в густой смоле.

— Что не всё сказанное вами стоит воспринимать буквально.

Распахнувшаяся дверь заставляет меня отшатнуться на полшага.

Я оборачиваюсь через плечо, замечая Ксюшу. На ней ответственная миссия свидетельницы. Хотя Таня ещё с утра жаловалась, что особой помощи от неё пока не дождалась.

— Там это… ваш ребёнок затеял драку, — сообщает она и показывает рукой в сторону зала.

Меня окатывает холодом. Это совсем не похоже на сына. Он неконфликтный. Я всегда учила его, что кулаки — последнее, к чему стоит прибегать.

Ромка забирает у меня из рук салфетку, сминает её и, оттолкнувшись от раковины, направляется к выходу:

— Схожу проверю.

17.

***

— Дайте угадаю… Папина школа? — укоризненно качает головой мама, осматривая разбитую губу внука. — Как ты там учил Мишаню, Ром? Первым не начинай, но если начали — отвечай?

Я тихо ругаюсь себе под нос, перебирая содержимое детского рюкзака. Так… Спальный комплект, пара запасных футболок, бельё. Планшет, конечно же.

Вроде всё на месте…

— Не начинай первым, но если начали — заканчивай, Эсма Руслановна, — поправляет Ромка.

Он присаживается перед сыном на корточки, цепляя пальцами змейку ветровки. Застёгивает до груди. Поправляет перекрутившийся воротник.

Такой заботливый… Хотя внутри наверняка уже кипит. И меня от этого сочетания, от этой игры на контрастах, почему-то ведёт.

Дыхание становится глубже. В груди сладко-сладко сжимается. А где-то под коленками появляется знакомая, совершенно неуместная слабость.

Да где это грёбаное такси?