— Ты говоришь, что не знаешь, где твое место, но в этом есть свобода, Аксель, — мягко сказала она, касаясь его щеки. — Ты дал мне свободу, когда позволил быть кем-то большим, чем просто фейри, привязанной к твоему королевству. Я знаю, это странно. Трудно понять, что с этим делать. Я и сама еще пытаюсь разобраться. Но теперь ты сам решаешь, где твой дом. Ты сам прокладываешь новый путь.

Она взяла его руку и положила на свой живот.

— И, может быть, этот новый путь приведет нас в мир, где нам не придется прятаться.

Сиенна говорила, что проклятие заберет все у него за неделю или две.

Она ошиблась.

Потребовалось три.

Три недели он чувствовал, как тени медленно ускользают из его рук. Три недели он пил все больше и больше крови каждый день. Три недели боролся с собой каждый раз, когда Кэт входила в комнату.

Последние дни были пыткой. Ее кровь звала его так же сильно, как ее сила. Он заказал дополнительные запасы, подготовился, но ничто не пахло жасмином и цитрусом, специями и жаром. Ничто не пахло ей, и желание сорваться крепло с каждым днем.

Но вопреки мукам, вопреки грызущему голоду и отчаянной потребности, пайки делали свое дело. Они позволяли ему сохранять контроль. Удерживали от того, чтобы наброситься на нее, пока она сидела рядом, прижимая влажную ткань к его лбу. В ее глазах была грусть, а сердце билось слишком быстро. Это не могло быть полезно ни ей, ни малышу.

— Тебе не нужно быть здесь, — прошептал он.

Все тело невыносимо болело. Он лежал, свернувшись клубком, пот катился градом, а по телу пробегала такая дрожь, что зубы стучали. Аксель лениво гадал: неужели это и есть «лихорадка»? Он слышал о таком, но был уверен, что никогда не испытывал ничего подобного. Хотя на лихорадку это не походило. Кажется, при ней температура тела повышается, а он замерзал. И при этом обливался потом. Все было неправильно.

Теон бы знал.

Теон знал все на свете со своими дурацкими, бесполезными знаниями. Он вечно совал нос в книги. Аксель не помнил случая, чтобы у брата в руках не было какой-нибудь книги. Пусть Теон и был на пять лет старше, но самые ранние воспоминания о нем были связаны именно с чтением. Этот придурок никогда не соглашался играть с ним и Лукой в Хаосферу, никогда не пускал его в свою комнату и не давал трогать свои вещи. Однажды Аксель нашел где-то его планшет. Открыл и попытался подобрать пароль. Он не знал, что после нескольких попыток устройство заблокируется.

Позже он узнал, что Теона наказали за это. Потому что он взял вину на себя. Тогда Аксель впервые связал безопасность с любовью. Теон любил его, а значит, делал все возможное, чтобы защитить. Так его учили любить, и так Аксель научился любить сам.

Улыбка Кэт была мягкой и печальной.

— Нужно.

— Я бы предпочел, чтобы тебя здесь не было. На всякий случай.

— Мы уже спорили об этом. Раз десять, — укоризненно сказала она. — Я никуда не уйду. Я не верю, что ты причинишь мне вред.

— Я знаю, но…

— Тристин будет здесь с минуты на минуту, — перебила она.

Он кивнул. И, боги, даже это простое движение причинило боль. Они послали сообщение мужчине неделю назад, попросив его подстраховать их. Это был единственный способ, при котором он позволил Кате остаться в комнате в момент окончательного превращения из Наследия в Дитя Ночи.

Словно услышав свое имя, Тристин вошел в комнату. Вид у него был хмурый.

— Аксель. Кэт. — Он кивнул в знак приветствия. Положив небольшую сумку на стол, он скинул кожаную куртку и бросил ее на стул. — Сиенна передала кое-что. На всякий случай.

— Где она? — прохрипел Аксель.

— Сейчас занята другими делами, — ответил он. — Придет, если позовем, но она считает, что не понадобится.

Аксель закатил глаза. Меньше всего ему сейчас хотелось выслушивать ее пророческие штучки.

— Есть новости? — спросил он.

Тристин вскинул бровь.

— Ты серьезно хочешь говорить об этом прямо сейчас?

— О чем угодно, лишь бы отвлечься, — пробормотал Аксель.

Тристин вздохнул.

— Со времен Гала-бала Сираны стоит необычная тишина. Это всех нервирует.

Аксель кивнул, на большее сил не было.

Мужчина больше ничего не добавил, повернувшись к Кэт:

— Ты сегодня ела? Я слышу, как урчит твой желудок, и твой пульс частит.

— Ела, — ответила она. — Просто… мне не по себе.

При этих словах Акселя прошила тревога.

— Что? Почему ты молчала?

Она взглянула на Тристина, а затем уставилась на постель под собой.

— Ты ему не сказала, — констатировал Тристин.

— Не сказал что? — потребовал ответа Аксель.

— Ему не обязательно знать. Ему и так тяжело, — вмешалась Кэт.

— Так не пойдет, котенок, — сказал Аксель, качая головой и морщась от боли.

Все, что он чувствовал — это жалкие остатки своей силы. Каждый инстинкт вопил о необходимости пополнить резервы, не оставаться беззащитным, вернуть мощь. Было трудно сосредоточиться на чем-то другом, когда знакомое безумие подступало все ближе. Но ради Кэт он мог, черт возьми, заставить себя.

— Говори мне, — приказал он Тристину.