Тут надо сказать честно: я в эту минуту не почувствовал ни торжества, ни облегчения. С меня словно сняли мешок, который я так долго носил, что перестал его замечать.

А после у меня в голове само собой сложилось совсем другое.

Я стал припоминать то, что читал в прошлой жизни про эту экспедицию, и припомнил наконец.

Медиков на «Камчатке» было трое. Штаб-лекарь и при нём двое фельдшеров, я это точно помнил, потому что удивился ещё тогда: на прочих судах медицинскую часть держали куда скупее.

И только теперь я понял, что это значило.

В штате их было двое. Трое их стало потому, что кто-то стоял вот здесь, под этим бимсом, и говорил вот эти самые слова. Про сто тридцать душ, про два года и про лекаря, потерянного на «Диане».

Стало быть, я не увидел ничего нового. Я увидел то, что уже случилось однажды, один в один, и в тех книгах на моём месте стоял второй фельдшер.

Кто он был, куда его дели и отчего он не попал сюда, я не узнаю никогда. Может, заболел. Может, назначили в Свеаборг.

А только графа была выбита под него. И этот разговор был выбит под него.

История не сдвинулась ни на волос. Она подставила в готовую строку другую фамилию и пошла дальше, как шла.

Выходит, всё идёт по плану. Вопрос только в том, сходится ли мой план с тем, который уготовила нам сама история.

***

Поимённую поверку делали на верхней палубе, после полудня.

Команду построили, чиновник встал у стола со списком, и пошло.

Выкликали фамилию, человек выходил и называл себя, откуда взят и по каким бумагам. Чиновник сверял и кивал, и человек возвращался в строй. Я слушал и считал про себя, сколько осталось. На сто с лишним душ дело небыстрое, и к третьему десятку все уже маялись.

Стоял я с краю, при Новицком.

Ермакова выкликнули пятым или шестым от конца.

Он вышел, стал перед столом и поднял голову.

— Ермаков Илья.

— Звание?

— Юнга старший, ваше благородие.

— Откуда взят?

— Мещанский сын, из Ямбурга.

— Мать, отец?

— Мать вдова, Аграфена Ермакова. Отца нет.

Отвечал он ровно и коротко, не прибавляя ни слова, как я его учил. Правая рука на перевязи была на виду, и чиновник на неё поглядел.

— Что с рукой?

— Ушиб, ваше благородие.

— Нагноение на кисти, — сказал Новицкий из-за моей спины. — Вскрыто, идёт на поправку. Годен.

Чиновник кивнул и провёл пером.

— Следующий.

И всё.

Мальчишка вернулся в строй, и у меня отпустило где-то под рёбрами.

Вся эта поверка, понял я, от начала до конца была работой канцелярской, и никакого розыска в ней не водилось. Чиновнику надобно было, чтобы против всякой фамилии стояла отметка, а бумаги были в порядке. Никого он не ловил и не собирался, потому что ловить тут некого и незачем.

Ловят тогда, когда есть донос.

А доноса нет.

Покуда нет.

***

Филатов подошёл ко мне, когда поверка кончилась и палуба стала расходиться.

— Вершинин.

— Ваше благородие.

— Поздравляю вас, — он улыбнулся так же тепло и открыто, как улыбался в кают-компании месяц назад. — Идёте с нами. А я, признаться, полагал, что списать придётся вас.

— Отчего меня?

— Оттого, что Владимир Гаврилович с «Дианы», человек проверенный, — Филатов развёл руками. — Ну да капитан рассудил иначе, и слава богу.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно.

— А я всё вспоминаю, — сказал он затем. — Купец-то ваш, знакомец покойного батюшки. Вы ведь так и не узнали, из каких он купцов?

Вот оно опять.

Полтора месяца прошло, а он не забыл ни слова. Ни одного. Тогда он пытался выяснить, кто приносил мне гостинец. И я солгал, сказав, что это знакомый купец, хотя на деле то была посылка от Евграфа Саввича.

Но теперь ситуация изменилась. С Евграфовыми деньгами я больше не связан, а у меня и в самом деле есть знакомый купец. Так что отделаться от недоверчивого Филатова мне не составит труда.

— Отчего же, узнал, — сказал я. — Аникеев Пров Данилович, второй гильдии, склады на Цитадельской.

Филатов поднял брови.

— Гляди-ка. Стало быть, справились.

— Я его лечу, ваше благородие. Второй месяц. Оттого и корзина была.

Сказал я частичную правду, и проверить её можно было с двух шагов. Любой в Кронштадте подтвердил бы, что подлекарь с «Камчатки» ходит к купцу Аникееву.

А что корзину прислал вовсе не Аникеев, я говорить не стал, потому что меня об этом не спросили.

— Лечите, — повторил Филатов задумчиво. — Это хорошо. Это очень хорошо, Вершинин.

Он ещё постоял, оглядел меня доброжелательно и пошёл к юту.

А я остался с прескверным ощущением.

Он ведь так и не спросил меня напрямую. Ни единого разу. Спрашивает вокруг, слушает и уходит, и всякий раз кажется, что разговор кончился ничем.

Только он ничем не кончается. Он откладывается.

И что ему от меня нужно, я пока что так и не понял.

И узнаю это, вероятно, уже вдали от берегов.

***