И вот тут мне надо было бы объяснить ему, что от поветрия защищает вымытый настил, кипячёная вода и то, что мы будем мыть руки известью, а не то, что палубу окропили.

Я открыл рот и ничего не сказал.

Толку от такого объяснения я бы не добился никакого, а вреда вышло бы много. Человек, который верит, что беда отведена, работает спокойно и спит крепко. Человек, у которого веру отняли, а взамен дали известь, работать станет хуже.

Да и кто из нас двоих прав, покажут только два года.

— Теперь не будет, — сказал я. — Только настил всё равно мой раствором, как учил.

— Дык обязательно!

А после я затворил дверь, разложил инструмент на чистом полотне и перетёр каждую вещь винным спиртом из аптечного шкафа. Молча.

Икону я разглядел уже после, когда все разошлись.

Я нашёл её в кормовой части, в застеклённом киоте, и перед ней теплилась лампада. Николай Чудотворец, тёмный от старого лака, с поднятой рукой.

Возле киота стоял пожилой квартирмейстер Михеев и что-то поправлял.

— За лампадой ходите? — спросил я.

— Хожу, Андрей Ильич. Мне поручено. — Он обернулся. — Виноват, господин подлекарь.

— Ничего. И как, трудное дело?

— Дык самое трудное и есть. — Михеев поглядел на огонёк. — Она гаснуть не должна. Ни в шторм, ни в качку, никогда. У нас на «Диане» она раз потухла, в первые дни, так весь корабль ходил чёрный. И ведь вправду после худо вышло.

— Отчего же худо?

— Дык арестовали нас у мыса, и год с лишним мы там простояли.

Я поглядел на лампаду и не стал объяснять, от чего именно случился арест «Дианы».

Вместо этого я спросил другое.

— А масла на два года хватит?

Михеев уставился на меня, будто я сказал что-то неприличное.

— А ведь и правда, — сказал он растерянно. — Я, ваше благородие, о том и не думал.

— Так подумайте нынче, покуда мы у берега. Потому что ежели она погаснет оттого, что масло кончилось, а не оттого, что беда, это, я полагаю, будет вдвое обиднее.

Квартирмейстер постоял и вдруг сорвался с места.

— Пойду к шкиперу!

Я поглядел ему вслед и подумал, что вот так с этим веком и надо. Не спорить, а достраивать.

***

Снялись мы ближе к восьми утра.

Погода стояла славная. Ветер шёл ровный, от норд-веста, и солнца на рейде было столько, что вода слепила мне глаза.

Место мне было у грот-мачты, где велено стоять и не мешать. Оттуда я и глядел.

— Свистать всех наверх!

По палубе прошло движение, и шлюп ожил. Люди побежали по вантам, и побежали так, что я опять не успевал следить. Загремел шпиль.

И вот тут я заметил, что вокруг сделалось тихо.

Кричали-то как раз изрядно. Тихо мне показалось оттого, что все, кто не был занят делом, смотрели в одно место.

Смотрели на канат.

Я не понимал, в чём дело, покуда рядом не оказался Наумшин.

— Глядят, — шепнул он.

— Что глядят?

— Как пойдёт. Ежели канат чисто выберут и якорь чистый выйдет, стало быть, море отпускает. А ежели заест или канат перетрётся, тогда…

Он не договорил.

Шпиль щёлкал. Канат шёл из воды тяжёлый и чёрный, а матросы ходили по кругу у меня перед глазами, налегая грудью на вымбовки.

И он вышел чисто.

Якорь вышел из воды весь в бурой донной дряни. С него текло, и висел на нём кусок водоросли. Боцман заорал, кто-то ещё заорал, и по всей палубе разом отпустило.

— Слава те, — сказал Наумшин и перекрестился.

Наверху захлопали.

Паруса развернулись, набрали ветер, и «Камчатка» пошла.

***

Кронштадт стал отодвигаться.

Я смотрел, как он уходит, и было это совсем не то, что при пробном выходе.

Тогда мы вышли и вернулись. А нынче мы уходили насовсем, и всё, что оставалось на этом берегу, оставалось на два года.

Аптекарь на Господской улице. Кузнец с верфи, чью ногу я вскрывал. Аникеев со своими складами и со своей сахарной болезнью. Каморка при кузнечной артели, где я принимал больных две недели и где узнал про спину Ермакова.

И где-то там, за слободой у ручья, изба Устиньи.

Про неё я вспомнил не сам.

— Вашбродь, — сказал Дроздов, оказавшийся у борта рядом со мной. — Гляньте-ка.

Он показывал на берег.

Народу я разглядел изрядно, потому что на выход кругосветной экспедиции собирается полгорода. Стояли у стенки и на бастионе, махали шапками.

А поодаль от всех, на самом краю, стояла тёмная фигура.

Далеко, и лица мне было не разобрать. Женщина в тёмном платке, и стояла она совсем иначе, чем провожающие. Те машут шапками. А эта просто стояла и смотрела.

— Она, — сказал Дроздов.

— Кто она?

— Устинья. Бабка та. Я её платок знаю.

Я вгляделся, но берег уже отходил, и разобрать было нельзя ничего.

— Мало ли баб в платках, Семён.

— Она это, вашбродь, — он не отрывал глаз. — Вы ей тогда сказали, чтоб она нашим не гадала. А она вон пришла. Глядит.

— Ну и пусть глядит.

— А ежели она нас проклясть пришла?