Чего я только не написал в тот вечер.

Написал я матери в Тверскую губернию, что сын жив, здоров и идёт вокруг света, а к какому сроку воротится, того не ведает. Жене в Ямбург — что деньги посланы, а больше слов не будет, потому что сказать больше нечего, и это тоже надо было записать. Брату — что ежели не воротится, то дом пусть отойдёт племянникам.

Всякий диктовал мне своё, и я писал, а после читал вслух, и человек слушал и кивал.

Фёдоров диктовал мне своей Настёне длинное и путаное, а в конце велел приписать, что нога ходит и что он в мундире.

Скородумов подошёл ко мне уже в темноте, когда я складывал письма.

— Андрей Ильич.

— Слушаю.

— Первый день, — сказал он.

И всё, и отошёл.

Я записал это себе в тетрадь, потому что обещал записывать.

А в девятом часу, когда я стоял у борта и глядел на кронштадтские огни, ко мне подошёл Наумшин.

Он подошёл сзади и стал рядом, и я его не сразу заметил.

— Господин подлекарь.

— Елизар.

— Собрались бы вы, Андрей Ильич. На берег надо.

Я обернулся.

— Куда на берег? Мы завтра выходим.

— Оттого и надо, — Наумшин глядел не на меня, а на огни. — Долг пора отдавать. Долг берегу.

___________________________________________________________________________________________

От авторов: Уважаемые читатели, мы вводим рубрику нерегулярно (но постараемся чаще) будем выкладывать в конце главы короткие интересные факты, связанные с нашим циклом и историей в целом.

Итак, первый факт: Владимир Скородумов — фельдшер на шлюпе «Камчатка» действительно служил, участвовал в первом кругосветном путешествии Головнина на «Диане», и действительно страдал от алкоголизма. Головнин осознанно взял его в тяжелейшее кругосветное плавание исключительно из личной привязанности как ветерана шлюпа «Диана».

Глава 20

Питейный дом стоял в двух шагах от Купеческой гавани и никак не назывался.

Вывески я на нём не нашёл вовсе. Был фонарь над дверью и такой шум изнутри, что фонарь дрожал.

Наумшин вошёл первым, я за ним.

Внутри сидело человек сорок, и половину я знал в лицо. Наши. Марсовые, матросы обеих статей, кто-то из плотницкой артели, двое канониров. За дальним столом я разглядел Дроздова. Он был трезвым и сидел тихо.

— Господин подлекарь! — заорал кто-то от стойки.

— Пришёл! — обрадовался другой.

Меня усадили и придвинули кружку.

— Погодите, братцы. Я объяснений хочу.

— Каких таких объяснений? — не понял один из матросов.

— Таких, что меня привели, а я не знаю зачем. — Я поглядел на Наумшина. — Что за долг берегу?

За столом надо мной засмеялись, и смеялись необидно, как смеются над человеком, который спрашивает, отчего снег белый.

— Дык деньги надо спустить, — объяснил другой матрос, кажется Степан. — Все.

— Как все?

— А так, до копейки. — Он вывернул карман и потряс им перед моим носом. — Гляди. Пусто. Мне завтра на воду идти, а у меня в кармане ветер.

— Зачем?

И вот тут они переглянулись, и я понял почему. Объяснять такое трудно, а не объяснять неловко.

— Деньга, она тяжёлая, вашбродь, — сказал Наумшин.

— И что?

— А то, что она на дно тянет.

Он сказал это ровно и спокойно, как говорят про вещь очевидную, и я вдруг понял, что он не шутит.

— Елизар, ты серьёзно?

— Куда серьёзнее. — Наумшин повернулся ко мне. — Вот уходишь ты в море на два года, и на кой-там деньги? Купить нечего, отдать некому. Лежат они без толку, мёртвым грузом, а мёртвое на корабле держать нельзя.

— А ежели долг за тобой остался, — вставил кто-то, — так и вовсе беда. Берег тебя назад потянет.

— Как потянет?

— А вот так. Утопнешь.

Я сидел и слушал, и в голове у меня всё это раскладывалось довольно быстро.

Никакой мистики я тут не увидел. Передо мной была простая и здравая вещь, которую люди облекли в примету, потому что иначе объяснять не умели.

Человек уходит на два года. И всё, что осталось у него на берегу, в течение этих лет будет его тянуть. Недоплаченный кабатчик, невыкупленный заклад, несдержанное обещание. И в море такому человеку тяжелее вдвое, потому что думает он не о деле, а о том, что осталось.

А обычай велит разом от этого отвязаться. Спусти всё, раздай, отдай и выходи налегке. По мне, так разумно.

Пожалуй, разумнее многого, что я слышал от здешних лекарей.

— А ежели человек денег не спустит? — спросил я.

— Так его самого спустят, — сказал один из матросов, и все опять засмеялись.

Я вытащил кошелёк.

Там оставалось четыре рубля с мелочью. Всё, что у меня было на свете после расчёта с Евграфом Саввичем и последних закупок в аптеке.

— Ну, братцы. Тогда пейте за моё здоровье.

Хохот поднялся такой, что задрожали стёкла.

Дальше пошло то, что я в прошлой жизни назвал бы корпоративом, а тут это называлось иначе и было куда честнее.