— Руки.

— По какому предписанию?

И вот тут я приготовился отвечать, потому что известь была моя, куплена на моё жалованье и заведена моей волей, и врать за меня штаб-лекарю было не за что.

Только он меня опередил.

— По моему распоряжению, — сказал Новицкий.

Говорить в такую минуту было последним делом, и я промолчал.

— Основание? — спросил чиновник.

— Основание такое, милостивый государь. Мы идём на два года, и болезни у нас будут не от неприятеля, а от гнилого воздуха и нечистоты. Всякое средство, которое перебивает дурной дух, в дальнем плавании полезно. Извести взято полтора пуда, за неё казна не платила ни копейки.

— А кто платил?

— Приобретена на счёт медицинской части сверх табели, — сказал штаб-лекарь.

Чиновник поглядел на него, подумал и записал что-то в свою папку.

Больше про известь не спросили.

Дальше пошла оспа.

Человек от Медицинской экспедиции взял мою ведомость и стал считать. Губы у него шевелились, и я по лицу видел, что он досчитал.

— Семнадцать без отметки, — сказал он.

— Семнадцать, — согласился Новицкий.

— Это как понимать?

— Так и понимать. Из последнего набора почти все. В присутствии не привили либо привили и не записали.

— И вы их берёте?

— Беру.

— Отчего же не привили здесь?

Вот тут я и вмешался, потому что молчать дальше было нельзя.

— Дозвольте доложить, ваше благородие. Оспенной материи в Кронштадте нет. Я справлялся вчерашнего дня в аптеке и в госпитале. Прививать нечем.

Он повернулся ко мне.

— Вы кто?

— Подлекарь Вершинин.

— Справлялись, стало быть?

— Справлялся, ваше благородие. И вот что доложу ещё: ежели прививать нынче, то у привитого через неделю поднимется жар и станет он на неделю негоден. А мы завтра выходим. Стало быть, мы получили бы семнадцать больных в первые же дни плавания.

Человек от Медицинской экспедиции посмотрел на меня внимательнее.

— А в плавании?

— В плавании оспе взяться неоткуда, покуда мы не пристанем к берегу. А как пристанем, тогда и надобно, ежели найдём материю.

Он помолчал, кивнул и записал.

Скородумов рядом со мной громко выдохнул.

А потом чиновник в очках раскрыл свою папку на нужном месте, и начался тот самый разговор, которого я боялся полтора месяца.

— Штат медицинской части, — сказал он. — Штаб-лекарь один. Младший чин один. У вас двое.

В лазарете стало тихо.

— Фельдшер четырнадцатого класса Скородумов и подлекарь Вершинин, — прочёл чиновник. — Кого списываете?

Я глядел в переборку и молчал.

Полтора месяца мне это твердили все и на все лады. Завалишин твердил, Филатов сказал при всей кают-компании, а сам Скородумов выложил мне это в первый же день, когда пришёл знакомиться. Место одно, а нас двое.

И вот время пришло, сейчас всё решится, у меня на глазах, за полминуты.

— Никого, — сказал Головнин.

Капитан стоял в дверях, пригнувшись под бимсом, и я даже не заметил, когда он вошёл.

Чиновник обернулся.

— Ваше высокоблагородие, штат утверждён.

— Знаю, — невозмутимо ответил Головнин.

— Стало быть, одного надобно списать.

— Не надобно.

Головнин прошёл в лазарет, и все посторонились.

— Извольте выслушать, — сказал он ровно. — Я иду на два года. Со мной сто тридцать человек. Медицинская часть у меня — один штаб-лекарь. Ежели с ним что случится, а случиться может всякое, я останусь без лекаря посреди океана, и людей моих лечить будет некому.

— На то и положен младший чин.

— Один младший чин, который тоже может слечь, — капитан говорил без всякого нажима, и оттого это звучало тяжелее крика. — На «Диане» я лекаря терял. И знаю, что это такое.

Чиновник поправил очки.

— Так ведь жалованье, ваше высокоблагородие. Штат утверждён, и на второго не положено.

— Про жалованье со мной говорить не надобно, — сказал Головнин. — Ежели казна не находит денег на второго медицинского чина при кругосветном плавании, я найду. Отпишу морскому министру и объясню, отчего я это сделал.

Он поглядел на чиновника.

— И вот ещё что, — добавил капитан. — Я недавно лишился судового лекаря, который подал по болезни. Заменили мне его быстро и заменили хорошо, тут я не в претензии. А только я некоторое время прожил с одним подлекарем на сто тридцать душ и повторять этого не намерен.

Молчание тянулось долго.

Потом капитан первого ранга, за всё утро почти не раскрывший рта, вдруг махнул рукой.

— Да пишите вы им обоих, Пётр Ильич. Пишите. Головнин через два года воротится и сам за всё ответит.

— Ворочусь и отвечу, — согласился Головнин.

Чиновник вздохнул, обмакнул перо и записал.

У переборки я постоял ещё немного, стараясь дышать ровно.