— Отчего?

— Оттого, что у человека её всего с полведра. И ежели порвана большая жила, она вытечет за четверть часа, а иногда и скорее. За это время вы никого не позовёте и никуда не добежите.

Барон стал серьёзнее.

— И что делать?

— Зажать, — сказал я, взял его руку и показал. — Первое, что делаете всегда: давите прямо на рану ладонью, тряпкой, рукавом, чем угодно, и давите крепко. Не гладите, не примачиваете, а давите и держите.

— Долго?

— Покуда не придёт лекарь. Хоть полчаса. Руку сведёт, а вы держите.

— А ежели не помогает?

— А ежели не помогает и кровь идёт толчками, вот тогда второе, — сказал я и показал у него на плече и на бедре. –Перетягиваете выше раны. Ремнём, концом, парусиной, чем есть. Туго, чтобы кровь встала.

— И всё?

— Нет, не всё, и вот это запомните крепче прочего, — сказал я и поглядел ему в глаза. — Как перетянули, тотчас заметьте себе время. По склянкам, по солнцу, как угодно. И скажите вслух всякому, кто рядом: перетянуто тогда-то.

— Зачем?

— Затем, что перетянутая рука или нога живёт часа два. После она умирает, и её придётся отнять. И бывает, что человека приносят с перетяжкой, а никто не помнит, когда её наложили, а лекарь стоит и гадает.

Врангель слушал очень внимательно.

— Записать бы, — сказал он.

— Записывайте. И вот вам на нынче всё, больше не дам, потому что вы забудете.

— А завтра?

— А завтра переломы. Ежели время будет.

Он поднялся и вдруг протянул мне руку.

Я поглядел на эту руку секунду дольше, чем следовало.

Мичман, барон, подавал руку подлекарю из мещан. По здешним понятиям пустяк, а всё же кое-что.

И я пожал.

***

В лазарет я вернулся в девятом часу. Ещё с трапа я услышал, как наш лекарский слуга Прошка с кем-то разговаривает.

Голос был его, а слов я не разобрал. Говорил он тихо и ласково, как говорят с малым дитятей.

Я спустился, и разговор оборвался.

Прошка стоял посреди лазарета спиной к моему сундуку, руки за спиной, и глядел на меня с такой радостной готовностью, какой я за ним отродясь не замечал.

— Андрей Ильич! А я вас жду.

— Ждёшь?

— Жду! Тут вот… это… Фёдоров ногу разрабатывал, я ему считал. Сто раз.

— Ну и хорошо.

Я снял сюртук и повесил его на гвоздь, а сам смотрел.

Фёдоров лежал на своей койке и давно спал, я это слышал по его сопению.

— С кем ты говорил?

— Я? — Прошка вытаращил глаза. — Дык ни с кем, вашбродь. Сам с собой. Я, знаете, привычку взял сам с собой разговаривать. Глупость такая.

— Давно взял?

— Дык… сызмальства.

Врал он скверно, как врут люди, которые редко это делают.

Я прошёл к своему сундуку, и Прошка немедленно очутился между мной и сундуком, причём проделал это так проворно, что я даже позавидовал.

— Вашбродь, а вы ужинали? Я вам принесу!

— Не хочу.

— Дык вы с утра ничего! Я мигом сбегаю.

— Прохор.

— Я!

— Отойди от сундука.

Он не отошёл.

Он стоял, вцепившись руками за спиной в крышку, и лицо у него на моих глазах сделалось несчастным.

И вот тут из сундука раздался звук.

Тихий, короткий и совершенно отчётливый.

Глава 19

В сундуке, поверх моей запасной рубахи, сидел кот.

Чёрный, с драным ухом и наглыми жёлтыми глазами. Кот поглядел на меня снизу вверх, зевнул во всю пасть и принялся умываться с самым невозмутимым видом.

Я закрыл крышку и обернулся к служителю.

— Прохор.

— Я не виноватый, вашбродь!

— Кот в моём сундуке, лежит на моей рубахе. Объясняй.

Прошка засопел и стал разглядывать настил.

— Дык ведь… Дымок это, — сказал он наконец. — Он корабельный. Мы его подкармливаем.

— Отчего же он у меня в сундуке?

— Дык нынче мышьяк раскладывать начали!

И вот тут я понял, что напрасно на него насел.

— Погоди-ка. Ты его от отравы прячешь?

— А то! — Прошка обрадовался, что его наконец поняли, и зачастил. — Крыса-то мышьяку наестся и подыхать полезет, а Дымок её и словит. И сам подохнет, вашбродь. У нас на прошлом судне так и вышло: двух кошек потравили, а после год крыса гуляла как хотела.

— А что ж ты его в трюм не отнёс?

— Дык в трюме и травят, — служитель развёл руками. — А наверху боязно. Нынче комиссия придёт, глядеть станут. Начальство приезжее лишнюю животину увидит, велит за борт, и вся недолга.

Я сел на койку и потёр лицо.

Стыдно мне было, если говорить честно.

Второй месяц я хожу по этому кораблю, лезу в трюм с рейкой, спорю с плотником про крыс и объясняю всем подряд, отчего дохлую крысу надо выкидывать за борт. И за всё это время мне ни разу не пришло в голову спросить, есть ли на шлюпе кошка.

А малограмотный служитель, которого я же и учу второй месяц, сообразил, что мышьяк опасен коту, а кот дороже мышьяка.

— Прохор.

— Чего?

— Ты молодец.