Письмо я сложил по старым сгибам и убрал, где лежало. Ни разу не видел Илью Вершинина. Да и сына его самого не знал. А неловкость осталась, точно я живому человеку в глаза поглядел. Ладно. Долги мальчика теперь мои, все разом. И вот этот, отцовский, единственный из всех, который мне будет приятно отплатить.

Похоже, с легендой я угадал, отец и в самом деле был лекарем.

Я листал и знакомился с прежним хозяином тела ближе, чем хотел бы. Мальчик учился страстно. Он хотел быть врачом сильнее всего на свете. Ему не хватило одного, живой крови перед глазами.

В моём времени из таких людей выходили отличные диагносты. Этому времени такие лекари оказались попросту не нужны.

Под книгами лежал инструмент. Тупые ланцеты, иглы тронуты ржой. На дне сундука россыпью лежала корпия. Так называли в этом веке перевязочный материал.

А под корпией я нашёл главное.

Свёрток в тряпице. В свёртке лежали ассигнации, сто двадцать бумажных рублей. И сложенная вчетверо записка, три строки писарским почерком.

«Трактиръ „Якорь“, что у Купеческой гавани. Спросить Евграфа Саввича. Долгъ платежомъ красенъ».

Сто двадцать рублей. Много это или мало, я прикинул по обеду в кронштадтском трактире, о котором днём обмолвился Прошка. Обед там шёл по полтине. Выходило, что в сундучке у меня лежит годовое жалованье подлекаря, а то и больше. Просто так таким деньгам взяться у подлекаря было неоткуда.

Евграф Саввич. Тот самый статский с мягким взглядом и белоснежными манжетами.

Едва я дочитал записку, как нахлынуло новое воспоминание. Трактирный кабинет. Бумага, рядом ложится стопка ассигнаций, куда толще моего свёртка. И мягкий голос, слов не разобрать, кроме одного.

«Услуга».

От слова этого прежнего хозяина заливает липким страхом, страх мешается с радостью от денег, и на этом воспоминание обрывается.

Я сложил записку и посидел над сундучком.

Деньги взяты. И вот их остаток. Бумага подписана, память меня не обманывает. Взамен обещана услуга, от которой прежнему Вершинину было страшно уже тогда, за столом.

И этот человек с мягким взглядом дважды приходил глядеть, скоро ли я очнусь, а вчера велел сыскать его на берегу.

Что бы там ни подписал Вершинин, расхлёбывать выпало мне. Но идти в трактир вслепую, не зная, что было написано в бумаге, всё равно, что оперировать, не заглянув в рану. Значит, сперва надо узнать. Только теперь осталось придумать, как узнать до отплытия, ведь времени всё меньше.

***

Ужинать я выбрался наверх, к артельному котлу, хотя Прошка рвался принести мне ужин в лазарет. Мне нужно было к людям. Врачу, которому команда не верит, на корабле делать нечего. А доверие не заработать, если лежишь в койке.

Ужинали на баке артелями, вокруг общих баков с варевом. Над каждой артелью стоял свой пар и свой гогот. Мне, как чину лазаретному, полагалось место с краю, у котла кока. Сухари здесь не грызли, их размачивали в вареве до мягкости. Делали это обстоятельно, не торопясь.

Кашевар плюхнул мне в миску горохового варева с солониной. Я сел на бухту каната и отхлебнул из кружки. Вода была из бочки, вчерашняя, с лёгким душком. Пить это нельзя, но выделяться сейчас тоже нельзя.

Первый же глоток я задержал во рту, определяя состав. Дерево, ил, лёгкая гнильца. По моим меркам эту бочку следовало опечатать, а камбуз закрыть до полной чистки. По здешним меркам вода считалась свежей, её всего месяц как налили.

Солонина в вареве попалась жилистая, пересолённая. Сухари были твёрдыми. Я ел и видел перед собой карту будущих болезней на два года вперёд. Вода зацветёт через месяц-другой, и по кораблю пойдут поносы. Солонина и сухари составят основной рацион месяцами, и к экватору дёсны у половины команды поплывут. Про цингу в этом веке уже кое-что знают: Кук показал, как её не пускать на борт. Знает ли про Кука наш Иван Иванович, вот этот вопрос пока что без ответа.

И вот что занятно. К больным меня не подпускают. А до воды, до бочек, до камбуза и трюмной сырости никакому лекарю дела нет. Здесь распоряжаются боцман, баталер да ревизор, и им моя наука не соперница. Вот где мой шанс проявить себя, пока не сняты прочие запреты. Кто выучится беречь корабль от хвори раньше самой хвори, тот на кругосветном вояже станет нужнее якоря. Осталось заслужить допуск. А заслуживают его тут только одним способом — делом.

— Чего в кружку глядите, вашбродь? — хохотнул пожилой матрос напротив. — Никак утопло что?

Вашбродь. Я мысленно хмыкнул. Вообще-то, прежний Вершинин был из мещан, да и чин подлекаря — по сути фельдшерский, нижний — права на дворянское «Ваше благородие» не давал. По уставу мне полагалось сухое «господин подлекарь». Но для неграмотного матроса-рекрута любой, кто носил форменный сюртук, не гнул спину на реях и умел писать, автоматически становился барином и «благородием». Поправлять ветерана я не стал — на флоте свои неписаные правила. Назвали начальством, значит, нужно держать марку.