Тем страннее его злость ко мне. Обморока при ампутации для такой злости мало, тут что-то ещё. Ну, всему своё время, разберусь и с этим.

***

После полудня с берега подошёл ялик, небольшая корабельная шлюпка, и вахтенный весело гаркнул на весь шкафут, что подлекарю Вершинину прибыл гостинец с берега. Палуба в этот час была людная, грузили припасы, и головы повернулись ко мне разом, десятка два.

Посыльный сунул мне в руки корзину. Она оказалась тяжёлой, крышка была обвязана холстиной. Я откинул холст при всех, прятаться было поздно и глупо. Сверху лежал белый хлеб, под ним тёмное стекло двух бутылок и сахарная голова в синей бумаге. Дорогой подарок. На такой гостинец простой матрос копил бы не один месяц.

Под хлебом белела записка. «Жду завтра ввечеру въ „Якоре“. Долгъ платежомъ красенъ».

Почерк был мне знаком. Евграф Саввич не грозил мне. Он слал сахарные головы на виду у всей команды, и в этом я расчёт его понял сразу. Рядом со мной боцман принимал бочки и, увидев мой подарок, нахмурился. За спиной у него кто-то хмыкнул, я узнал голос жилистого матроса.

— Прикормили мебель, вишь. С барского стола.

Вот и весь его замысел. Бить он будет по моим связям с командой, которые я с таким трудом налаживал. Барский любимчик на корабле хуже вора.

Я быстро раскусил его методы. И быстро придумал, что делать с таким подарком.

— Прохор! — окликнул я. — Прими. Хлеб и сахар снесёшь в лазарет, больным для укрепления сил. Фёдорову первому. Вино туда же, на лекарское дело пойдёт, раны омывать.

Прошка принял корзину, крякнув от её веса. Боцман едва слышно хмыкнул. Обе бутылки ушли в люк запечатанными, и это он явно отметил для себя.

— А сам-то чего ж, вашбродь? — не выдержал щербатый матрос. — Хоть бы хлебца отломили.

— Мне, братец, нельзя, — сказал я. — Я нынче на службе. У меня больной со сломанной ногой лежит.

Кругом усмехнулись, уже по-доброму, и все вернулись к своим делам. Жилистый смолчал, боцман отвернулся к талям.

Убыток вам, Евграф Саввич, подумал я, увязывая холстину. Гостинец ваш съедят мои больные, а команда запомнит, что подлекарь барских подачек не ест. Только радоваться рано. Если это не сработало, он явно попробует что-то ещё. Завтра в «Якоре» всё и решится.

***

Вечером меня окликнули со шканцев. Так назывался самый важный и почётный участок верхней палубы на военном парусном корабле, место официальной жизни экипажа.

— Подлекарь Вершинин!

Никаких «Андрей Ильич» — морской этикет этого века суров. Офицер, даже такой юный и открытый, как Литке, не станет называть мещанина-подлекаря по имени-отчеству перед всей палубой. Но сам факт того, что меня, нижнего чина, добровольно звали на шканцы — территорию господ офицеров — говорил о многом. Вчерашнее спасение ноги Фёдорова явно приподняло мой статус.

— Спускайтесь в кают-компанию, — заговорщицки понизил Литке голос, когда я подошёл к трапу кормовой надстройки, держась на положенном расстоянии. — Вы человек учёный, вам поглядеть надобно. Такая красота с берега приехала. Я над ней второй час сижу.

В кают-компанию нижнему чину хода нет — только по зову.

В кают-компании половину стола занимал ящик красного дерева. В ящике, в медных кольцах подвеса, покоились часы с широким белым циферблатом. Рядом лежал прибор из меди и чёрного дерева, дуга с зеркальцами и трубкой. Секстан, — вспомнил я картинку из книг прошлой жизни. Угломерный снаряд, которым берут высоту солнца над горизонтом.

— Хронометр, — Литке произнёс это слово особым тоном. — Английской работы. Он гринвичское время хранит, понимаете? В любой точке океана. Сличим его полдень с нашим полднем по солнцу, разница даст долготу. Вот вам и место корабля, верное, хоть посреди пустого океана.

Он говорил с восхищением. Я слушал и молчал, хотя очень хотелось это прокомментировать. Видал я машины, которые долготу узнают сами. Помещалась такая машина в кармане, и заведовал ею любой мальчишка.

— Точная машина, — проговорил я.

— Точнее не бывает, — с гордостью подтвердил Литке и развернул на столе, подле ящика карту. — А вот, глядите, наша прокладка.

Он начал показывать мне маршрут от Кронштадта через датские проливы к Портсмуту. Дальше вниз, через весь лист, наискось через пустой океан, к Рио-Жанейро. Оттуда к мысу Горн, в самый низ карты. И вверх, уже другим океаном, к Камчатке и берегам Русской Америки.

Я смотрел на этот пунктир и уже видел себя там. Про каждое из этих мест я кое-что помнил из прошлой жизни. И про Рио, и про Горн, и про то, чем станет через век эта самая Русская Америка. Кое-где на этом пунктире нас ждали вещи поинтереснее штормов. Но обо всём этом думать пока что рано. Дойти бы туда живым и при должности.