Доску выломали из ящика, который нашёлся неподалёку. И я принялся за дело.

Со стороны это выглядело обычным делом. Подлекарь подложил доску, обернул ногу чьей-то рубахой, потянул для ровности и прикрутил ремнями. На деле мои пальцы легли на отломки, поймали ось, и я потянул голень на себя до мягкого щелчка, который отдался мне прямо в ладони. Кость ушла под кожу. Фёдоров заорал в голос и обмяк, потеряв сознание. И хорошо, самое сложное он проспит. Я прижал рану свёрнутой чистой холстиной, примотал, ослабил на два пальца жгут, и стопа порозовела. Вот и всё.

— Готово, — сказал я. — Подымайте.

Несли Фёдорова четверо, я шёл рядом и придерживал доску. Одним простым действием перелом из открытого стал закрытым, и жгут больше не пережимал ногу. Теперь надо просто держать чистоту и покой. И никакой пилы.

Наверху, в лазарете, при хорошем свете, Иван Иванович размотал мою повязку и принялся рассматривать ногу. Он щупал и поворачивал голень, подносил свечу к самой ране. Фёдоров к тому времени очнулся и тихо скулил.

— Кость на месте, — проговорил лекарь наконец, ни к кому не обращаясь. — И кровь унялась.

— Знать, довезли правильно, — сказал я.

Он поднял на меня глаза. Дураком Иван Иванович не был, и это я понимал хорошо.

— Отнимать покуда не стану, — объявил он, оборачиваясь к сгрудившимся у двери матросам. — Но запомните и ему передайте. Антонов огонь ждёт три дня. Займётся нога, отниму по колено, и уж тогда на бога не пенять.

Фёдоров, услыхав про три дня, беззвучно заплакал. Я отвернулся. Утешать его при лекаре я не имел права, да и нечем мне было утешать. Тут надо было помогать делом.

Три дня. Лекарь сам назначил срок моей работе, того не ведая. Либо за три дня я сохраню ногу Фёдорову, либо её всё-таки отнимут.

***

Наверх я выполз уже в сумерках, насквозь мокрый. Затылок гудел, руки мелко дрожали, но эту дрожь я знал и любил. Так дрожат руки после работы, от схлынувшего напряжения. К тремору эта дрожь никакого отношения не имеет.

На палубе меня ждали.

У грот-мачты кучковался народ, и разговор при моём появлении дружно стих. Первым отделился боцман, кряжистый, высокий, я его заприметил ещё днём.

Наверняка имя его я тоже знал, но пока что не помнил.

— Ты, что ль, Фёдорову ногу правил? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.

— Переносить помогал, — ответил я.

— Угу, переносить. — Боцман хмыкнул, оглянулся на своих и уставился обратно. — Фёдоров у меня марсовый, из лучших. Ежели отходит ногу… — он не договорил, крякнул и полез в карман. — Табачку не желаете, господин подлекарь?

«Марсовый» — всплыло в голове короткое пояснение из прочитанных когда-то, в прошлой жизни книг, по истории флота. Элита парусных кораблей, верхолазы высшего класса. Парни, которые работают на марсовых площадках, на головокружительной высоте, укрощая многопудовые паруса в шторм, шквал и ледяной ветер. Туда брали только самых сильных, ловких и отчаянных, у которых напрочь отсутствовал страх высоты. Потерять хорошего марсового для боцмана — всё равно что для заведующего отделением лишиться единственного толкового старшего реаниматолога перед тяжелой сменой. Заменить его попросту некем.

Табак я никогда в жизни не курил. Но протянутый кисет в этом веке, судя по лицам вокруг, весил поболе иной награды.

— Благодарствую, — я взял щепоть, размял в пальцах, вернул. — Добрый табак. Отходит твой Фёдоров, ежели слушаться станет. Звать-то его как по-людски?

— Лаврентий, — ответил боцман. — Лаврентий Фёдоров он. Ты уж, того… Догляди, что ль.

Догляди. Легко сказать человеку, которому к больному подходить запрещено на шаг. Разумеется, вслух я сказал другое.

— Догляжу.

Боцман кивнул и отошёл, за ним разошлись и остальные. По кораблю начал распространяться новый слух. Ещё с утра я был подлекарем, что валится с ног при виде крови. Сейчас же меня явно начали уважать. Прогресс.

— Отменно вы это проделали, господин подлекарь!

Голос был молодой и звонкий. Возле меня стоял мичман лет девятнадцати, высокий, с живыми глазами. Форма сидела на нём щеголевато, а пальцы были в чернилах, и это мне отчего-то понравилось.

— Я с юта в трубу смотрел, как вы ногу к доске вязали, — продолжал он безо всякого чванства. — Ловко и быстро. Дозвольте спросить, где же вы этак выучились кость править? Сказывали, вы больше по книжной части.

Вот он, вопрос. Первый из длинной череды, это я понимал ясно. Отвечать на него мне предстоит всю дорогу до Камчатки и обратно.

Но перед ответом я проанализировал всё сказанное им. К речи моряков я ещё не привык.