— Гляжу, не завелось ли чего, — ответил я. — В воде, братец, такая живность водится, что глазом её не видать, зато брюхо наизнанку вывернет.

— Энто верно, — неожиданно поддержал он. — У нас на «Соколе» опосля гнилой воды полэкипажа с гальюна не слазило, считай, до самого Ревеля.

— А сухарь на что в кашу топите? — спросил я. — Зубы бережёте?

— Дык он же об колено не ломится, вашбродь! — щербатый усмехнулся и постучал сухарём. — Его сперва утопить надобно, а опосля кусать. Морская наука!

Кругом заржали, и я рассмеялся со всеми.

Смех оборвал голос со стороны.

— Ишь, расселся… Мебель.

Мебелью, как я уже понял, меня однажды обозвал Иван Иванович. А точнее не меня, а моего предшественника. Потому что роли он никакой не играл. Просто стоял в комнате, как старый диван — и всё тут.

Сказано это было вполголоса, но с расчётом, чтобы я услышал. Говоривший, молодой жилистый матрос, смотрел на меня в упор. Кругом все притихли.

Прозвище, выходит, уже разошлось по кораблю.

— Мебель, — согласился я. — Только ты, братец, запомни, какая именно. Я мебель вроде верстака. Об меня нынче Фёдорову ногу починили.

Секунду висела тишина, потом снова раздался дружный смех. Жилистый матрос побагровел и отвернулся. Я доел и поднялся. Добавился новый противник. Надо бы узнать его фамилию.

На всякий случай. Опасаться пока что стоит всех. И дворян, и мещан, и простых матросов.

***

Ночью я выждал, пока корабль устоится в ночной вахте, и поднял Прошку.

Спал он у аптечного шкафа и подскочил раньше, чем я договорил его имя.

— Андрей Ильич, вы чего?..

— Тихо. Слушай меня, Прошка, и слушай внимательно, — я присел рядом, чтобы говорить в самое ухо. — Фёдорову под здешней мазью рану разъест. Загниёт нога, и её отпилят. Хочешь, чтоб Фёдоров к Рождеству на обеих ногах плясал?

Прошка сглотнул и торопливо закивал.

— Тогда делаем так. За сундук отвечаешь ты, стало быть, ты и берёшь нужное. Хлебное вино и корпии чистой воды. Той, что ввечеру кипела, кашевар нацедит, скажешь, полы в лазарете мыть надо.

— Дык… — Прошка захлопал глазами. — Это ж вы Фёдорова лечить сами удумали? Иван Иванович узнает, он ж меня…

— Не узнают, ежели сам не скажешь, — я взял его за плечо. — Гляди сюда. Руками к Фёдорову прикасаться буду не я. Ты будешь. Я рядом постою да подскажу. С тебя какой спрос? Служитель прибрал у больного, повязку поправил. А я тебя за это выучу так, что любой лекарь от зависти удавится. Ну?

Вербовка выходила честная, почти как у Евграфа Саввича, только наоборот. Этот Евграф Саввич покупал моего предшественника страхом, а я предлагал ремесло. К слову, на что подписался бывший Вершинин, я так до сих пор и не узнал.

Но скоро это выясню. Уж больно мутным типом казался мне этот Евграф. Вряд ли он предложил предшественнику сто двадцать рублей за какое-то доброе дело.

Прошка сопел, и страх у него на лице боролся с чем-то ещё, похожим на гордость.

— Выучите? — спросил он наконец шёпотом.

— Выучу. Начнём прямо сейчас. Перво-наперво, руки надо вымыть.

— Дык чистые у меня! — он обиделся и растопырил пятерню.

Я поднёс свечу поближе. Под ногтями у него была чёрная грязь.

— Чистые, говоришь. Вот с этого у нас с тобой наука и начнётся. Мой до локтя, три с золой, опосля ополосни кипячёной водой. И так всякий раз перед больным, хоть трижды за ночь придётся так делать.

— Да на что?..

— А на то, что на руках живёт зараза, которую глазом не увидеть. С рук она в рану может попасть, а из раны антонов огонь. Понял? Вижу, что не понял. Делай пока, потом поймёшь.

Прошка покряхтел, но послушно пошёл тереть руки золой. Я только что прочитал первый в этом веке урок гигиены.

Дальше мы работали вдвоём при одной свече. Я командовал вполголоса, Прошка делал. Старую повязку с мазью он снял. Мазь я велел смыть кипячёной водой. Сам осмотрел рану, и она мне понравилась. Края ровные, отёк умеренный, плохого запаха нет. Пульс на стопе бился ровно, пальцы были тёплые.

Прошка напоил больного с ложки, тёплой водой с каплей рома. Я проверил ладонью жар на лбу и на груди. Лихорадки не было, отлично.

— Теперь корпию в спирт… не жалей, казённое… и на рану. Легче, легче. Вот так. Учись, Прошка, пальцы у тебя верные.

Работал он и правда хорошо. Я подсказывал действия и ловил себя на давно забытом чувстве. В прошлой жизни я вот так же стоял за спинами ординаторов, учил их оперировать. Только тогда мои собственные руки уже никуда не годились. Нынешние руки же хоть сейчас могли провести операцию.

За занавеской я задержался и послушал грудь Фёдорова ухом. Стетоскопа тут ещё нет, а если где и есть, то не на этом шлюпе. Дыхание чистое, хрипов нет.

Фёдоров очнулся в середине перевязки и поглядел на нас мутным взглядом.

— Вашбродь… — громко прошептал он. — Ногу-то… оставят?

Ему стоило бы говорить потише. Потому я шикнул, а потом добавил: