Головнин внимательно оглядел меня. Повисла тишина. В кормовые окна било солнце, где-то над головой громко топали и волокли что-то тяжёлое. Я стоял ровно и молчал. Кто первым заговорит, тот и слабее. Это правило я вывез ещё из прошлой жизни, из кабинетов начальства.

— Некомплект у меня, Вершинин, — сказал Головнин наконец, и в голосе впервые прорезалась усталость. — Тридцати душ не хватает до штата, сроки государевы, припасы идут с задержкой. А я четверть часа читаю бумаги про одного подлекаря. Чувствуете, как дорого вы мне обходитесь?

Ответа он не ждал, я и не стал отвечать. Капитан вытянул из стопки другой лист.

— Иван Иванович просит вас списать. На ваше место зовёт Скородумова Владимира из морского госпиталя. Человек, пишет, проверенный, в службе давно, нрава смирного. Да я и сам его знаю — он со мной на «Диане» ходил, — он аккуратно положил лист перед собой. — Госпиталь отдаст его по первому слову. Он конечно фельдшер, но Завалишин пишет, что в плавание этого и хватит. Мне довольно черкнуть две строки, и всё будет решено. Назовите мне одну причину сего не делать.

Вот, значит, как экзаменуют по-капитански. Меня не обвиняли и не защищали. Просто выложили всё как есть и ждали, что я на это отвечу. Голова заработала быстро и холодно. Учёность показывать нельзя. Заступников у меня нет. Прошлое этого тела целиком играет против меня. Оставалось единственное, что я умел лучше всех на этом корабле. Дело.

— Нога Фёдорова, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Извольте поглядеть её сами через два дня. Ежели нога живая и идёт на поправку, вот вам причина, надёжнее бумажной. Ежели антонов огонь, спишите меня тем же часом, и прав окажется Иван Иванович.

Секунду мне казалось, что сейчас меня выставят вон. Потом в углах капитанского рта шевельнулась сухая усмешка.

— Два дня, значит, — он придвинул к себе чистый лист. — А лекарь три ей давал. Будь по-вашему. Послезавтра в полдень погляжу. При лекаре и при вас.

Я обдумал его слова. Отныне моё испытание держалось на капитанском слове. Такое слово здесь весило больше любой бумаги.

— Ступайте, — Головнин уже писал дальше. — И запомните, Вершинин. На моём шлюпе всякий человек должен быть надобен. Кто не надобен, тот сходит на берег. Послезавтра узнаем, который вы из двух.

Я сделал шаг назад, поклонился, и вышел. Краем глаза я поймал довольный взгляд Головнина. Всё-таки дисциплина говорила о многом. Если бы я сейчас показал расхлябанность, разговор точно пошёл бы по другому сценарию.

Два дня, значит. Что ж, уложусь.

И тут я понял. Кровопускание Фёдорову назначено на утро, а оно давно перевалило за половину.

***

Я слетел вниз по трапу так быстро, как мог. Если Иван Иванович уже сделал кровопускание, ослабленное тело легко подхватит любую лихорадку. И вся моя ночная работа пойдёт прахом.

Воевать оказалось не с кем.

Иван Иванович стоял посреди лазарета, и в руке у него поблёскивали щипцы. На сундуке перед ним сидел юнга, мальчишка лет тринадцати, с раздутой левой щекой. Он цеплялся пальцами за край сундука так, что белели ногти. Я застыл у двери.

Явный флюс. Чуть ли не с порога видно, как раздулась десна. Гной нашёл себе дорогу, и зуб этот надо было вырывать.

— Шире, шире открой, — проворчал лекарь. — Чего трясёшься, я и не начинал ещё… Маменька-то тебе пишет, Ванька?

— Пишет… — просипел юнга с разинутым ртом.

— И чего пишет?

— Тёлку купили…

— Ишь ты, тёлку, — щипцы легли в рот коротко и точно. — Славное дело. А звать-то её как?

Юнга набрал воздуху отвечать, в этот миг лекарь дёрнул, и раздался хруст. Взвыл Ванька уже после того, как гнилой зуб стукнул о подставленную плошку.

Сделано было чисто. Захват верный, ось верная, и главное, выдернул на вдохе, пока мальчишка думал про тёлку. Выходит, милосердие у всякой школы своё, а приёмы у него общие.

Лекарь наклонился к юнге глядеть лунку, и света ему не хватало. Рука моя сработала раньше головы. Я взял со столика свечу и поднёс ближе, сбоку, чтобы не слепить пациента. Иван Иванович повернул голову мальчишки к огню, оттянул губу, глянул и кивнул сам себе.

— Кровью не изойдёшь. Ступай, дитя, и сухарей покуда не грызи.

Юнга сполз с сундука и убрался, прижимая к щеке тряпицу. И только тут мы оба поняли, что работали вдвоём. Иван Иванович выпрямился и посмотрел на свечу в моей руке. Я поставил свечу на место. Секунду мы постояли молча.

— Фёдорова нынче отворять не стану, — сказал лекарь в сторону. — Слаб. Отворю, как окрепнет.

Под «отворю» он, разумеется, имел в виду кровопускание.

Он собрал инструмент и вышел, не взглянув на меня больше ни разу.

Я остался стоять у столика. Кровопускание откладывалось само собой, воевать не пришлось. Слабого накануне капитанского решения он резать не станет, покойник ему сейчас не надобен вовсе. Считать Иван Иванович умеет. И зуб он тянул толково, да мальчишку жалел по-своему, по-стариковски. Врач своей школы, и человек он явно неглупый.