Он остановился надо мной.

— Тетрадь ведите дальше.

Я вскинул голову.

— Ваше высокоблагородие…

— Ведите, — повторил Головнин. — Сдавайте, как сдавали. А что писать, я вам укажу сам, когда надобность будет. Покуда пишите то же самое.

И вот тут я понял, что произошло.

Я пришёл сюда развязаться. А меня оставили при том же самом деле. Только сдавать я теперь буду капитану, а Евграф Саввич получит от меня ровно то, что капитан сочтёт нужным ему передать.

Из подневольного человека я стал человеком при капитане.

— Слушаюсь, — сказал я.

— Теперь про долг, — Головнин сел обратно. — Сто двадцать рублей. Отдать намерены?

— Непременно. Сто семь у меня собрано.

— Откуда?

— Заработал на берегу, ваше высокоблагородие. Лечу в порту в свободные часы.

Капитан посмотрел на меня с любопытством.

— И много ли берёте?

— По-разному. С кузнеца полтину, с купца сто.

Он хмыкнул.

— Отдавайте непременно, — сказал он затем. — И вот что запомните, Вершинин. Подписка ваша чего-нибудь стоит, покуда за вами долг. Читали вы её сами?

— Читал. Там сказано, что ежели не исполню, он волен взыскать долг по всей строгости.

— Вот именно, — Головнин наставил на меня палец. — Тем он вас и держит. Не подпиской, а долгом. Отдайте деньги при свидетелях, возьмите расписку в получении, и вся его бумага обращается в клочок. Обязательство есть, а взыскивать нечего. В суд с ней не пойдёшь, ибо там придётся объяснять, за какие такие уведомления. Понимаете?

А Головнин хорош. Дошёл до всего, о чём я мыслил, и даже более того.

Я думал об этом три ночи и не додумался. А человек, который, вероятно, отродясь не держал в руках долговых бумаг, разобрал всё за полминуты.

— Понимаю.

— То-то. Свидетелей возьмите не своих. Чужих, из посторонних, и лучше грамотных.

— И ещё, ваше высокоблагородие... Существует вероятность, что на шлюпе есть и другой человек от Компании.

— Об этом я уже догадываюсь, — спокойно ответил он и придвинул к себе бумаги.

Я решил, что разговор кончен, но капитан тут же добавил%

— Вершинин.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Вы поступили правильно.

Сказано это было ровно тем же тоном, каким он говорил про грота-брас, и оттого пробрало меня до самых пяток.

— Дурак бы промолчал, — прибавил Головнин, уже глядя в бумаги. — И через полгода я бы сгноил его в кандалах и сдал в Петропавловске. Ступайте.

Я вышел на палубу и постоял, держась за поручень.

Долго я носил это в себе, с тех пор как твёрдо решил не предавать капитана. И вот всё кончилось.

***

Наутро я спустился в лазарет позже обыкновенного, потому что с рассвета был у Аникеева.

И остановился на трапе.

В лазарете было людно. Кто-то сидел на сундуке, кто-то стоял, а посреди всего этого спиной ко мне работал человек, которого я никогда в жизни не видел.

Увидел я сюртук из хорошего сукна, невысокий рост, крепкие плечи и коротко стриженный затылок. Он держал руку матроса Исакова и что-то говорил Прошке через плечо, а Прошка бегом подавал ему корпию.

Никто на меня не оглянулся.

Незнакомый человек делал мою работу в моём лазарете и делал уверенно, как у себя дома.

Глава 14

Я не спешил представляться и знакомиться. Эта привычка у меня была ещё с прошлой жизни. Когда в отделение приходил новый человек, я никогда не начинал со знакомства. Я сперва смотрел, как он работает, и уже через четверть часа знал о нём больше, чем узнал бы за час разговора.

Так что я стоял и глядел.

Незнакомец сидел спиной ко мне. Исаков держал его лицо в ладонях, повернув к свету из люка.

— Гляди вверх. Теперь вниз. Теперь на меня.

Голос низкий и негромкий. Матрос слушался.

— Больно?

— Не, ваше благородие. Чешется только.

— Чешется — это хорошо, — он отпустил лицо и отступил на шаг. — Отойди к переборке и погляди на меня оттуда. Что видишь?

— Дык вас.

— Ясно видишь или мутно?

— Маленько мутно, — признался он. — Ровно паутинка.

— Где она у тебя? Посередине или с краю?

— Сбоку, ваше благородие. Пониже.

— Ну и славно. Значит, на самом зрачке чисто, а рубчик сбоку и останется. Для жизни и службы это не будет не помехой.

Я стоял и слушал, и, признаться, мне становилось всё интереснее.

Он не просто осматривал его, отметил я себе. Он разговаривал с больным, и разговаривал так, чтобы вытащить из него то, чего человек сам не скажет. Про паутинку матрос за две недели не обмолвился ни мне, ни Скородумову, потому что она его не беспокоила. А спросили правильно — и он выдал.

Иван Иванович при мне за полтора месяца ни у одного больного ничего не спросил, кроме «где болит».

Дальше незнакомец повернул голову и, не глядя на меня, заговорил:

— Подлекарь Вершинин, я полагаю. Долго вы там стоять намерены?

Ну что ж. Заметил меня он давно, а виду не подавал.