— И не найду, — сердито сказал Качанов. — Потому как нету её. Обшивка нова, пазы конопачены плотно, дёгтем залито. Я сам ходил, сам щупал.

— Верю.

— А коли верите, так и не лезьте, — он снова взялся за топор. — Лазаретное ваше дело, вы им и занимайтесь. А тут корабельное.

Вот тут была самая тонкая минута, и я это понимал.

Соваться в чужое ремесло — это был вернейший способ нажить себе врага на целых два года. Тем более что я и правда в корабельном деле не разбирался. Значит, лезть надо не с ремеслом, а с тем единственным, что я умею лучше него.

— Никанор Иваныч, — сказал я. — Я в вашем деле ничего не смыслю и спорить с вами не собираюсь. У меня к вам вопрос из моего дела.

Топор опять остановился.

— Это какой же?

— Скажите, вы сколько раз в сутки качаете?

— Как придётся, — он пожал плечом. — Как в льяле накопится, так и качаем.

— А сколько накапливается в час?

Качанов посмотрел на меня непонимающе.

— Дык кто ж его меряет.

— Вот и я о том.

Я положил перед ним рейку и повернул её к свету, чтобы видны были три зарубки.

— Нынче ночью я опустил её в льяло трижды. Раз перед сменой вахты, другой к середине ночи, третий под утро. Вот следы. Промежутки видите? Равные.

Плотник наклонился и стал разглядывать рейку. Потом взял её в руки. Потом посмотрел на меня уже иначе.

— И что с того?

— А то, Никанор Иваныч, что в моём деле есть одно правило, и оно, я думаю, годится и в вашем. Когда не знаешь, что с больным, перестань гадать и начни считать. Не «много ли крови», а сколько. Не «сильный ли жар», а какой и когда спал. Само по себе число ничего не значит. А вот два числа подряд уже кое-что говорят.

— Хитро, — с сомнением сказал Качанов.

— Ничуть не хитро. Я вам вопрос задам, а вы мне ответьте. Вода прибывает ровно, помалу и всё время или её больше становится, чем вчера?

Он задумался.

— А пёс её знает, — признался плотник.

— Вот и я говорю. И никто на шлюпе не знает, потому что никто не считал. А ежели дерево притирается, как вы полагаете, то с каждым днём должно течь помалу меньше. А ежели где-то шов расходится, то больше. И разницу эту вы увидите не глазом и не рукой, а только числом, за неделю.

Качанов сел на свой обрезок и потёр щетину.

— Складно говорите, — проворчал он. — А только я вам вот что скажу. Лес-то у нас сырой шёл.

Ага. Важный момент.

— Сырой?

— Ну а какой, — он махнул рукой куда-то в сторону берега. — Шлюп в одну зиму строили, торопились. Дуб брали, какой был. Иной прямо с воды на стапель шёл, ему бы годика три сохнуть, а его в дело. Такое дерево, господин подлекарь, оно сохнет уже в корпусе. Ссыхается, ведёт его, и пазы играют.

— И что тогда?

— А тогда конопатить заново, — Качанов сказал это так буднично, что стало ясно: дело обыкновенное. — На переходе и станем. Никита Федотов на что у нас.

Я помолчал, укладывая это в голове.

Значит, никакой беды тут нет, сказал я себе. Обыкновенное сырое дерево, обыкновенная работа для конопатчика, и все всё знают.

И всё-таки.

— Никанор Иваныч, — сказал я. — Просьба у меня к вам. Пустая, вам она ничего не стоит.

— Ну?

— Велите мерить льяло. Дважды в сутки, в одно и то же время, вот этой самой рейкой. И записывать. Хоть мелом на переборке, хоть в вашу книгу.

— Это ещё зачем?

— Затем, что через неделю у вас будет четырнадцать чисел. И вы, поглядев на них, скажете мне сами, притирается корпус или расходится. И скажете не наугад, а точно. И ежели расходится, то узнаете вы это не в океане, а покуда мы стоим у берега и покуда рядом верфь.

Качанов долго глядел на рейку.

Он был неглупым мужиком. То, что я предлагал, ему решительно ничего не стоило, зато пользу он в этом углядел.

— Кто мерить-то станет?

— Да хоть Прошка мой. Ему всё равно делать нечего, а считать он умеет.

— Ладно, — сказал плотник. — Пущай мерит. Только я его сам обучу. Ставить надобно всякий раз в одно место, у самой мачты, а не куда рука придёт. Иначе намеряет он вам с креном заодно.

Мы ударили по рукам, и наверх я пошёл с ощущением маленького, но собственного выигрыша.

И только на палубе я сообразил, что промежутки-то у меня вышли разные: четыре часа и два. А следы — равные. Стало быть, за вторые два часа набралось столько же, сколько за первые четыре. Ежели это не случайность, то дело у нас не в притирке, а в чём-то похуже. А ежели случайность — я это узнаю только к субботе.

Евдокимова я поймал на шкафуте.

— Герасим Иванович, дозвольте спросить. Ежели на шлюпе завёлся какой-нибудь порядок, которого прежде не было, кому про это докладывают?

Боцман поглядел на меня с подозрением.

— Это какой же порядок?

Я рассказал. Про рейку, про два раза в сутки и про то, что записывать станет Прошка.

Евдокимов выслушал, помолчал и вдруг усмехнулся в сторону.