— А вы, Андрей Ильич, тихой сапой-то работать умеете.

— Это как понимать?

— А так, что дело вы затеяли доброе, а Никанор нынче будет всем сказывать, будто сам придумал, — он поглядел на меня в упор. — И правильно.

Пущай сказывает. От плотника капитан такое примет, а от подлекаря может и не принять.

Я и не собирался спорить. Пусть придумал Качанов, мне не жалко.

Главное, что мерить будут.

***

Вечером я сел со второй тетрадью и задумался.

Началось всё с того, что я честно выписал, что знаю про это плавание, и в первый раз посмотрел на список со стороны.

Знаю я, оказывается, немало. Не зря читал записки Головнина в прошлой жизни. Выйдем мы двадцать шестого августа. Портсмут, Рио, мыс Горн, Камчатка, Русская Америка. Головнин вернётся в тысяча восемьсот девятнадцатом и напишет книгу, которую я когда-то держал в руках. Литке станет великим мореплавателем и президентом Академии. Врангель тоже станет великим, и его именем назовут остров. Матюшкин доживёт до глубокой старости в адмиральских чинах.

Все важные места я знаю твёрдо.

А потом я стал перечислять то, чего не знаю, и список вышел куда длиннее.

Я не знаю, что было с матросом Фёдоровым. Читал ли я про него хоть строчку? Нет, конечно. В книгах, которые я глотал в прошлой жизни, писали про широты и про открытия, а не про то, кому в Кронштадте бочкой перебило голень.

Я не знаю, шёл ли конопатчик Федотов в это плавание или его списали за неделю до выхода. Никто про это не напишет никогда.

И про фельдшера Скородумова я не знаю ровным счётом ничего. Может, я вчера действительно переменил его судьбу. А может, он и сам по себе пропьянствовал всю кругосветку, и никто про это в книгах не помянул, потому что… кому оно интересно?

Вот и получается, что я знаю дорогу и знаю, чем кончат несколько человек, о которых после напишут книги.

А вот сто тридцать человек знаю только по имени, да и то не всех, и что с ними сталось, мне неизвестно.

Я сидел над тетрадью, и мне делалось всё яснее и всё неуютнее.

Я не мог сказать, много ли я уже изменил. Не мог сказать, изменил ли я вообще хоть что-нибудь. Оно ведь как получается. Если Фёдоров и сам по себе остался бы с ногой, то я тогда просто сделал свою работу. А если нет, то человек ходит по этой палубе только потому, что я в тот вечер нарушил запрет.

И проверить это нельзя никогда и никак.

Знать бы точно, где история идёт по-старому, а где я уже наследил. Так вот этого мне и не дано.

Ну хорошо. Раз проверить нельзя, нужно перестать проверять и заняться делом. Что я знаю такого, что можно поставить себе целью?

И вот тут я вспомнил единственное число, которое помнил твёрдо.

Из ста тридцати человек за два года плавания умерло трое.

Я отложил перо и подумал про это число.

Тот, кто не жил в этом веке, не поймёт, что это такое. А я жил и уже насмотрелся. В эти годы дальние плавания косят команды десятками. Цинга кладёт половину людей, поносы выкашивают палубу за месяц, а горячка в тропиках берёт столько, сколько захочет. Уходят сто тридцать, возвращаются девяносто, и это считается удачным плаванием.

Трое из ста тридцати за два года.

Никакая это не удача. Это чья-то очень хорошая работа. Штаб-лекарь и капитан, который гоняет людей и следит за пищей.

Планку мне поставили, и поставили высокую. И поставил её не я.

Я сидел над раскрытой тетрадью и вдруг совершенно ясно понял, чего хочу.

Не выслуги. Не чина. Не лекарского экзамена, хотя всё это мне тоже нужно и я от этого не откажусь.

Я хочу, чтобы их было ноль.

Вот и вся моя задача на два года. Не повторить то, что и так вышло хорошо, а сделать лучше. Я не знаю, какие мелочи уже сдвинул своими руками, но твёрдо знаю, какой мелочью хочу стать сам.

Трое. Мне известно, что их будет трое, и я даже примерно понимал, отчего это обыкновенно случается. Двое скрывают болезнь при поступлении, третьего берёт то, чего никто не ждал.

Один из этих двоих, может быть, уже спит сейчас через палубу от меня и глушит свой кашель в кулак.

Я обмакнул перо и написал вверху чистого листа одно слово.

«Ноль».

А ниже я стал выписывать всё, что для этого понадобится, и писал долго.

***

Со Скородумовым я поговорил через день, когда он совсем отошёл.

Выбрал я утро и выбрал лазарет, где нас никто не слышал, кроме спящего Фёдорова. И начал с того, с чего начинал бы всякий врач моего века.

— Владимир Гаврилович, я вас про тот случай спрашивать не стану. Мне другое надобно знать. Сколько вы обыкновенно берёте?

Он сидел на сундуке и заново вправлял ремешок на своём бруске.

— Это к чему вы?

— К делу. Сколько?

— Как все, — сказал он, не поднимая головы. — Чарку за обедом, чарку ввечеру. Матросам казённую дают, и мне тою же мерой.

— А сверх казённой?

Скородумов поднял голову.

— Андрей Ильич, вы меня лечить, что ли, собрались?